даже, несколько теряя соображение, вцеплялась зубами в его плечи около шеи, оставляя иногда даже сочащиеся кровью багровые смыкающиеся полукружия. И если Олежка начинал биться, уже несмотря на страх перед лежащей как постоянное напоминание плетью, она нажимала ему на горло, одновременно пережимая сонную артерию, и он, задыхаясь, уже более-менее спокойно и терпеливо переносил все действия госпожи.
Ещё не получив окончательного оргазма, Лиза вдруг выдернула страпон. Опираясь на его попу и расширяя, даже раздирая ягодицы, навалилась вновь и весом тела заново засадила в него. Олежка заорал от буквально ослепляющей боли, но она, сжимая ему горло локтевым сгибом, тут же смирила его. И, сделав несколько сначала медленных и длинных, а затем всё более ускоряющихся фрикций, госпожа вдруг в какое-то мгновение крепко прижалась животом к Олежкиной попе, и вся содрогаясь, кончила.
— Ложись! Распластайся! И ножки пошире распяль! — уже не властным, а каким-то блаженно-ослабевшим голоском процедила она. Взяла Олежку под живот, натягивая его на себя, и он, обессиленный, плюхнулся и растянулся на кровати, широко разведя ноги.
Вмиг подобревшая Лиза, расслабленно лёжа на Олежке, легонько шевелила губами по распухшим укусам на его шее, потиралась щекой об его затылок. Иногда оборачиваясь назад, с наслаждением рассматривала его широко раскинутые ноги, обтянутые чулками и идущими к чулкам резинками застёжек. И тогда она начинала двигать страпоном в его попе, стараясь как можно крепче прижиматься животом к ягодицам, делая кругообразные движения. И прижималась головой ему к затылку, потираясь волосами. Он ёрзал под Лизой, так, чтобы движущийся страпон причинял ему как можно меньше боли, вслед за ним, даже не замечая как эти его движения возбуждают девушку.
— Сладенький! Моя сладость! — вместе с дыханием рвалось у неё из груди. Олежка чувствовал, как начинает учащённо колотиться сердце госпожи. Хотя ничего кроме усиливающегося страха у него не возникало — а какие новые прихоти и забавы в данный миг зарождаются в голове у его хозяйки, сейчас испытывающей к нему столь бурное вожделение? Не выльются ли её чувства в новые мучения ему?…
Сделав под конец ещё несколько глубоких фрикций, Лиза выдернула страпон. Скатившись с Олежки, ослабила ремешки и стянула страпон с себя, потянула Олежку за косичку.
— Иди ко мне, сюда, сюда, сладенький! — развернувшись на спину, девушка развела ноги. — Сделай язык лопатой, да пошире, и облизывай снизу доверху! — она присогнула ноги в коленях и несколько приподняла попку.
С трудом организовывая мысли, скованные и скомканные от постоянно царящего в душе страха, Олежка проник лицом в гущу совершенно мокрых от выделений волос в промежности Лизы. Они окутали его липкой сырой массой, неприятно полезли в глаза и в нос. Движением головы лицом он раздал их в стороны. Госпожа ещё больше развела бёдра и подалась на него. Высунув расслабленный и раздавшийся вширь язык, Олежка со слабым касанием медленно провёл им по щёлке, вдоль несколько разошедшихся губок, от самого низа, почти от дырочки попы, и в конце пути прошёлся по клитору, путаясь в чрезвычайно густых и длинных волосах на лобке. Девушка протяжно охнула, простонала через нос. Запрокинула взад голову и приподнялась на плечах, прогибая спину. Помня, что за хорошее услаждение госпожи ему могут быть прощены некоторые «косяки», Олежка так же лизнул, но с уже большим нажимом языка. Затем, касаясь кончиком языка между ещё более раздавшихся губок, вернулся вниз, и теперь уже трепеща языком и несколько проникая в расширенную, сочащуюся выделениями щёлку, провёл до клитора, задержался на нём, накрывая его языком и делая беспорядочные движения по всем сторонам. Лиза задвигала бёдрами, «заиграла» промежностью. Глухой
мой розарий (fiction)