Она сползла на пол, а точнее, на пушистый ковёр, потерявшая всякое самообладание богиня, бёдра её раскинулись импульсивно передо мной, она приглушенно вскрикнула.
— Да, правильно, так. — Я смеялся тихо, не помня уже, где я, а где роль. — И тебе ведь хочется, чтобы все это видели, да? Все твои близкие и друзья? В прошлом, настоящем и будущем? Видели тебя настоящую? Да, Асахина-сан?
Девочка вскрикнула снова, нагое божество кричало, не сдерживаясь, извиваясь в конвульсиях, бесстыже кончая прямо пред объективом моей ведущей непрерывную съёмку камеры.
— А-ааах!.. Да-ааа!.. — Глаза её распахнулись вновь, по-прежнему полные слёз, все черты её личика перекорежились в гримаске непереносимой муки — или невыразимого счастья. — Даааа-ааа, Кё-ёёён... аааа-аааа-аах... Кён, Кён, Кён, Кён-Кён-Кён-Кён-Кён!!!
Захватив ртом больше воздуха, она взвизгнула, именно взвизгнула, трель оргазма Асахины не сразу утихла в моих резонирующих эхом ушах — и я не сразу осознал, что фотоаппарат в моих руках стал склизким от пота и что лучше бы мне выпустить камеру.
Девушка в углу комнаты захныкала тихо, зажмурившись снова, закрыв руками лицо, скорчившись жалкою фигуркою на полу. Хныканье её, впрочем, нельзя было назвать особенно жалобным, больше оно походило на плач по инерции — как у ребёнка, которого уже успели утешить, но который не в состоянии сразу остановиться?
Ноги мои сами собой сделали шаг вперёд.
— Не бойся, Микуру. — Я поцеловал её в краешек лба у самой чёлки. — Всё будет хорошо.
Она распахнула глаза, несколько мгновений смотрела в лицо мне со странным нечитаемым выражением, после чего покраснела почему-то и уронила взгляд. Я заалел вдруг сам, осознав, что взор Асахины направлен теперь неотрывно прямо на оттопыривающийся бугор моих брюк.
«В некоторых изводах сюжет завершается намёками на шантаж и интимной связью с фотографом». От воспоминания о прочитанных строчках ноги мои зашатались, я почувствовал, будто мне трудно дышать. Мне показалось, что я сойду с ума, если срочно чего-то не сделаю — с ней или хотя бы с собой.
Микуру подняла снова взор, глядя на меня то ли с нежностью, то ли с вопросом — или это моё проклятое воображение приписывает ей всё, чтобы не терзаться угрызениями совести? Я ведь до сих пор не ведаю даже стопроцентно, можно ли доверять посланию Асахины-старшей.
— Ты... хорошая девочка. — Я погладил её по волосам, потеребил чёлку, чувствуя с ужасом, что вхожу снова в роль, что брюки мои вот-вот лопнут, что я не в силах себя остановить. — Я... думаю, ты всё же не хочешь пока, чтобы... снимки и записи эти... увидели Судзумия, Нагато и Коидзуми, да? — Голос стал снова бархатно-мягким, я ненавидел себя, но в то же время слушал словно бы со стороны. — А значит, ты будешь послушной.
Я взял нежно в руки её тёплую ладошку. Взял — и придавил крепко к своим оттопыривающимся брюкам. Микуру издала беззвучный то ли крик, то ли вздох, глядя испуганно на меня снизу вверх, пальцы её встревоженно задрожали.
Я сам чуть не задохнулся, чуть не кончил в штаны, осознав, что ладонь голой девочки, стоящей униженно передо мной на коленях, лежит сейчас трепетно прямо на моём члене. И — что особенно важно — осознав, что девочку эту зовут Асахина Микуру.
— Расстегни их. Ну же, не бойся, — уговаривал ласково я. — Ты ведь послушная?
Молния поддалась её робким пальцам не сразу.
Микуру снова издала еле слышный то ли писк, то ли вскрик, глядя шокированно на представшее её глазам твёрдое колышущееся достоинство.
— Ну же, смелее, дитя. — Я приблизил свой орган слегка к её личику, чувствуя, что на
Жизнь секретутки 4