Хихикнув сдавленно, я задумался, стоит ли что-нибудь добавлять — или практичнее замолчать. Внутри стояло чудное чувство, что я не вправе скрывать сейчас от Микуру что-либо. — Знаешь...
«Под старым каштаном при свете дня я предал тебя, а ты — меня». Странно, но эта горькая вроде бы фраза из Оруэлла — вернее, он сам откуда-то её процитировал? — наполнила теперь меня ощущением сладости.
— Да? — дрогнула еле заметно Микуру.
Я поцеловал её снова.
Нет, не стоит ей знать о непонятном безумии, творящемся вокруг меня в последние дни, да и воспоминания о нём сейчас как будто поблёкли, став чем-то малосущественным. Не это сейчас самое главное.
— Я считал себя чудовищем. Насилующим бедную девушку. Знаешь, я... я... до последнего не был уверен, что... что... что тебе это н-нравится.
Я смолк, чувствуя себя раскрывшимся до донышка, ощущая себя щенком, подставившим живот для поглаживания — или для удара ножом. Теперь Асахина-сан знает, на что я способен из похоти — способен на подлость, способен на грубость, способен даже на мерзкий шантаж. Что теперь она скажет?
Но Микуру-тян лишь рассмеялась тихонько и пощекотала опять мои волосы.
ПРОВАЛ
— Вот почему я считаю, что лучше использовать именно эту краску для модели новой версии «Энтерпрайза», что изобразили в этом году, — произнесла Микуру в завершение своей длинной поясняющей речи. — Это соответствует не только мейнстриму, но и, так скажем, — она встряхнула своими прекрасными лохмами, — некоторым не проявившимся пока тенденциям отображения его в масс-культуре.
Рука её мягко коснулась моей ладони под столиком.
— Ты со мною согласен, Кён?
— Да-да, — я сообразил наконец, что должен что-то ответить. По правде сказать, я был слишком уж счастлив, видя мягкое сияние в глазах Асахины-сан, видя её оживление, видя в ней пробуждение деятельных чёрточек естества. — Конечно, согласен.
Она улыбнулась и слегка покраснела, глядя на меня искоса. Мы сидели вдвоём в том самом кафе, где свершилось когда-то раскрытие наших не вполне пристойных и выспренных друг к другу стремлений.
Меня пробивало от этого дрожью невольной похоти.
«Я использовал её, она использовала меня».
Асахина ошибочно полагает, что я ничего не помню об этих событиях под зеркальной поверхностью. Кто знает, не чувствует ли она сама, размышляя об этом, лёгкую иронию или возбуждение?
Помня, как глупый Кён занимался этим в двух шагах от неё, как жадно двигались его пальцы под столиком. Как он стряхнул с себя брюки прямо на улице под её повелевающим взором, как в тусклом свете фонарей семя его серебристою струйкою лилось на землю.
Я почти что жалел, что нельзя обсудить с ней это.
— Если нет способа применить модель из натурального пластика, мы используем дерево, прочность которого увеличим при помощи особой двухслойной покраски, — добавила Асахина-сан, глядя на меня со странной задумчивостью. Содержимое моих брюк отвердело от мысли, что она могла бы узнать мои текущие думы. — Это ещё одна постмодерновая технология, открытие которой, можно сказать, уже на пороге. Так что, я полагаю, не будет ничего страшного, если мы ускорим её появление?
Микуру облизнула не без игривости губки, кинув на меня вопросительный взгляд. Меня вновь щекотнуло тёплым разрядом непристойных помыслов в джинсах.
Да, это она, новая Асахина-сан.
Чуть ли не открыто флиртующая, свободно использующая анналы сведений о Грядущем, почти позабывшая словосочетание «Это закрытая информация».
— Конечно, Микуру-тян, — я схватил поспешно бокал, осушил его, пытаясь успокоить хоть таким способом ненадолго дыхание. — Не будет.
В кармане брюк я ощутил вибрацию, вмешавшуюся в коктейль и так смущающих ощущений.
Кому там не сидится спокойно?
Вытащив телефон, я силой вынудил своё дыхание и лицо остаться уравновешенным, хотя мне так и
Моя развратная, но очень любимая!