предложил смертную казнь через съедание и ему удалось Вейро Нику убедить в необходимости этого шага. Тем более что многие сёстры были просто в бешенстве, потому что Дорин представлял собой столь огромную ценность для клана, что даже всего лишь попытка лишить его жизни воспринималась футками как вопиющее преступление. В общем, были отобраны несколько самых безжалостных и хищных футанари, у которых глотки чесались на этих мужчин. Ну и… съели они преступников при большом стечении зрителей.
– Без обезболивания? – осторожно уточнил Вячеслав.
– Ага. Какое уж тут обезболивание, это же казнь. Несостоявшиеся заговорщики орали так, что даже сквозь толщу плоти их хорошо было слышно. Правда, не очень долго, минутки две-три. А пото́м они побулькали ещё немного и затихли совсем.
– Умерли?
– Не, куда там! С той живучестью, что даровала человеку модифицированная печать футок, жертва оставалась живой, пока её мозг был цел, а тот неплохо черепной коробкой защищался. Просто кричать стало нечем: горлышко-то растворилось. Да и боли уже почти не было. Она исчезла вместе с нервными окончаниями.
Услышав такие страсти, Слава притих и выглядел испуганным. Вернее, испуганным выглядел Александр, в теле которого парень находился. Сам охранник, конечно, не знал, какая угроза над ним нависла, но юноша реально за него переживал.
– А за какое время человек в вашем желудке растворяется полностью? – тихо спросил он.
– Минут через тридцать пять-сорок от него не остаётся даже костей. Но всё самое вкусное и нежное, его мягкие ткани уже через десять минут становятся густым питательным химусом, в котором к тому времени плавает полностью очищенный от плоти и местами подъеденный голый скелет. Тогда же примерно пищеварительные соки и до мозга добираются. Так что где-то через четверть часа жертва уходит в небытие.
«Господи! Какой кошмар!» – ужаснулся Слава.
– Но почему так быстро?! – поразился он вслух.
– Ну, сам посуди. Нам приходится есть всяких костлявых, жилистых и жёстких тварей, и те из них, у кого нет хитинового покрова, имеют упрочнённую толстую кожу. Причём усваивать эту сложную пищу желательно побыстрее, а иначе какая-нибудь глупая хищная хрень всё равно попытается напасть. И придётся отрыгивать то, что не переварилось, чтобы отбиться от неё. Поэтому люди по сравнению с нашим повседневным рационом воспринимаются как вкуснейший деликатес и тают в желудке подобно перезревшим фруктам во рту. Такие же нежные и сладкие, особенно когда балдеют.
Страх и отчаянье тоже приятны, но по-своему. Они имеют солоновато-кислый, мясной вкус. А вот боль человека – горькая и вкусом своим портит трапезу. Чем она сильнее, тем горче. Поэтому мало кто из моих сестёр является любителем этого специфического вкуса. И даже при наказании преступников сейчас применяется щадящая печать, которая снижает уровень боли до приемлемого вкусового порога. У нас, кстати, теперь нет смертной казни. Вейро Ника отменила её уже через месяц после случая с теми заговорщиками, потому что на людей клана казнь произвела гнетущее впечатление, и Дорин не пытался её отговорить. Все преступники теперь перевариваются в телах своих копий, и благодаря этому можно ещё строже их наказать, назначив несколько болезненных перевариваний. Обычно этого с лихвой хватает, чтобы человек больше законы клана не нарушал. За последний год у нас от силы пара десятков наказаний была. Да и то, совершались они в основном над самыми безбашенными новенькими, которые не осознали ещё до конца, что́ им грозит. А вот поощрений съеданием было хоть отбавляй, больше тысячи точно, да и то лишь потому, что саркофагов сейчас восемь и на всех желающих их всё равно не хватает. А для постройки новых у Дорина больше
Грубо, дерзко, неожиданно