как бы в шутку, злился, говорил, что она сильно мешает.
Она отбегала, заливисто хохотала звонким смехом.
Кривила рожицы, высовывала язычок.
Выказывал нарочитое возмущение, она убегала.
На следующий день, повторялось то же самое: пение, поглаживание по волосам.
Видимо ей нравится выводить меня из терпения, — думал.
Что ж, ладно, надо так надо. Буду воспитывать, как дочку.
Мне пришлось уделять ей больше участливости, мы стали больше разговаривать о серьезных вещах. Допустим, о классической литературе, о каком-нибудь писателе, что читает она сама, или недавно читала. Да о многом другом, о фильмах, о музыке.
Помогал делать домашние задания, вроде по физике.
Показал несколько приемов рисования.
Она оказалась хорошей ученицей, и прилежной «дочкой», схватывая всё на лету.
Ира неплохо разбиралась в музыке, посещала библиотеку, увлекалась пением, в школе училась на одни «четверки» и «пятёрки».
Но дурная привычка Ирочки никуда не исчезала, девчонка также гладила мои волосы, пела песенки. Но как-то уже по-другому, заметил.
Не стал об этом говорить. Теперь она боялась меня злить, даже в шутку.
Опасалась, что очень сильно рассержусь, прогоню прочь навсегда, она больше не сможет приходить, исполнять свою привычку.
Можно сравнить, что она дикий котёнок, который сначала игрался с рукой хозяина, кусался и царапался из всех сил, но со временем стал немного ручным, теперь же играется с рукой хозяина вполсилы.
Через два месяца, нашего знакомства, она прибежала в столярку, когда находился один, наконец, после всех разговоров, приступила к выполнению привычки.
Я просто сидел, закрыв глаза, подперев подбородок ладонью.
Ирочка обступила меня сбоку, одной ручкой она щекотала за ухом, другой ручкой наглаживала голову, пальчиками ласково перебирая волосы.
Девчонка что-то напевала, я же молчал, вслушивался в свои ощущения.
Почему-то мне стали приятны её ласковые прикосновения, хотелось, чтобы продолжалось долго-долго.
— Ирочка, можно спрошу?
— Спрашивай, — строго разрешила она, не прекращая привычного занятия.
— Зачем ты делаешь это?
Она замолчала, надолго задумалась, но также нежно гладила меня по голове.
Затем стала рассказывать:
— Когда я жила Там, то у меня был братик. Он был маленьким, ему было пять годиков. Он часто болел. Я всегда гладила его по головке, пела ему песенки, чтобы он успокоился и не плакал. Ему это нравилось, он переставал плакать и засыпал.
А потом он ещё раз заболел, и умер...
Её голосок задрожал, прикосновения прекратились.
Ирочка отвернулась, стала тихонько плакать.
Я притянул её к себе, слегка приобнял. Она дрожала от пережитого, уткнулась в грудь, спрятав лицо и глаза, из которых лились горькие слёзы утраченного детства.
— Тихо, тихо, не плачь, — утешал девчонку. — Я же не знал, мне вот тоже нравиться. Можешь так делать, сколько тебе влезет.
— Правда?
— Да, конечно.
Она высвободилась из моих рук, вдруг чмокнула меня в щёку, своими губками.
тут же убежала, только пыль стояла столбом, от её исчезновения.
Вот что странно: её привычка прошла, как ни бывало, она гладила меня по волосам, только очень редко.
Иногда, шутя, просил её об этом. Она исполняла просьбу, но спустя рукава.
Ведь к ней пришла новая привычка: гладить меня по лицу, и целовать в щёку.
Что ж, мне пришлось терпеть и такое занятие. Воспитание, — дело такое, тонкое.
Через некоторое время Ирочка пришла в «берлогу» вечером, после ужина.
До этого она приходила только днём. Она тихонько, как мышка, поскреблась в дверь. Но я услышал, встал, ничего не спрашивая, открыл.
Ирочка прошла в комнату, закрыл за ней дверь на замок.
— Можно побуду с тобой? — спросила она, грустным голоском.
— Можно, но только до отбоя. Садись на стул, или на кровать. Чем займёмся с тобой?
— Не знаю. Придумай что-нибудь, — она уже нашла себе занятие, придвинулась ближе, стала исполнять привычку.
Сашенька: первый минет