прочим, не спрашивали. А у меня встречный вопрос: что это за такой жесткач в плане запретов на тест ДНК? Я, может, хочу узнать, кто я и откуда!
– Прости меня, – оправдывался уже Родион. Надолго его не хватало. – Я как патриарх-собственник: никому не дам глазеть на ДНК своей жены!
Женька обижалась, но вроде оттаяла. Она всегда оттаивала, когда Родион извинялся, – а он извинялся всегда, потому что так было правильно. Если юный ангел дает себя трахать старому козлине, а тот еще и права качает – это неправильно при любых раскладах.
Они тюкнулись носами с Женькой, полизались слегка – и все как будто пошло своим чередом.
Только внутри у Родиона шебуршилась какая-то накипь, невидимая, может быть, никому, кроме сидящего там чертяки. Тот ерзал, ерзал – и в субботу вытолкнул-таки Родиона в парикмахерскую.
– Жарко, – оправдывался тот перед Женькой, хлопая себя по свежей лысине. Он брился уже в третий раз. – А тебе разве нет?
– Ну не-е-е, – мотала своей матильдовой копной Женька. – Ну что это, ну как, ну на кого я буду похо...
– Слабо, значит. А вот мне не слабо.
– Вы не девочка...
– И ты не девочка. Ты моя жена. Жены не бывают девочками.
– А лысыми жены бывают?
– Конечно, – и Родион скроллил перед ней десятки и сотни гламурных женских лысин, стараясь приглушить свой пульс.
“Что ты творишь? – орал его обоюдоострый черт самому себе. – С ума спятил? А если она это сделает?”
“Не сделает, – отвечал он себе же. – Не решится. Да и ты не решишься. Это все так – танцы на краю. Адреналина ради”.
...И когда за Женькой закрылись двери салона, а Родион остался на улице, потому что струсил войти с ней и все увидеть, – тогда его черт признал:
И каменел, слушая грохочущий свой пульс, пока двери не открылись и оттуда не вышла она.
Или оно.
Или черт знает кто вообще.
Сняло с головы платок, повязанный по-пиратски (уже было видно, что под ним), и спросило:
– Доволен?
***
Лысая Женька вообще не была Женькой. Она была демоном, пришельцем, криповым сфинксом с приклеенным спереди Женькиным лицом. Только лицом, – без оправы, без ангельской мягкости и без всей привычной Женьки.
И без ее красоты. С какой-то другой красотой, которая почти уродство, – как стыд, который может быть и удовольствием, если в нем нет страха. Так и новая Женькина красота: капни в нее чуть злости – и будет кошмаром, ожившей хтонью темных снов.
Но злости не было. Была растерянность от того, что натворила, немного ужаса, полу-азартного, полу-настоящего, немного слезинок в глазах, которые стали еще круглее. Парикмахер выскоблил ее до блеска: ни пушка ни щетинки на глянцевом куполе, которого не могло, вот просто не могло и не должно было быть у настоящей Женьки...
Родион не мог говорить. Да и Женька молчала. Совала ему макушку, подставлялась под его губы и ладони, прислушиваясь, как они на лысой коже, потом пошла с ним к машине. Доехали в плотной тишине, сдавившей горло.
Вошли к себе, глянули друг на друга...
Родион потом вспоминал, как все началось: он облапил Женькину лысину, прильнул к ней щекой, влизался – Женька ойкнула, толкнула его; он поймал ее, стянул топик (она впервые сопротивлялась, отпихивала его, но фигушки, никуда не деться от озверевших лап), быстро осталась голой и была в этом виде притащена к зеркалу...
– Лысая! – рычал Родион и хлопал по Женькиному черепу. – Лысая! Лысая!
Жизнеописание