— Время, от времени мы сталкивались с Глафирой, звали друг друга по именам, обменивались несколькими словами, но разница в возрасте была, понятно, очень ощутимой, и если бы кто-нибудь спросил меня: нравится ли мне Глаша, я не смог бы вразумительно ответить на такой вопрос.
В начале второй смены установились жаркие июльские дни. Да и тихие ночи тоже не приносили прохлады. Пионервожатым было разрешено купаться и после отбоя, когда мы укладывали малышей. Разумеется, мы пользовались этим разрешением вовсю, и иногда отправлялись купаться в полночь, когда низкое, не раскалённое, а красноватое солнце не заходило совсем, а только краем касалось вершин окружающего леса... И вот в эти томительные белёсые и бессонные ночи, встречая вдруг Глашу, я с какой-то тревогой ощутил, что она взглядывает на меня, как-то по-другому, по-особенному, без привычной смешливости и лёгкости.
Она пыталась, со мной заговорить, но я всякий раз ускользал, от разговора с ней и из этого ничего не получалось. До одного случая...
Как-то однажды, я сидел, за столом в своём корпусе и рисовал обширный заголовок, для лагерной стенгазеты. Весь лагерь, от младших, до старших ребят отправился на уборку сена в соседний колхоз. Это было взаимовыгодное дело, мы помогали ближнему колхозу в посильных работах, а он подкидывал немного продуктов.
Лагерь был совершенно безлюдным, отбыл даже Егорыч, увозя на своей кобылке два бака с борщом и кашей.
Но мне было поручено непременно сделать газету к возвращению героев трудового фронта, и я старательно, по трафарету, выводил на огромном ватманском рулоне большие киноварные буквы. Ватман похрустывал, как накрахмаленный. В бараке было довольно прохладно, и высовываться в раскалённый полдень совершенно не хотелось.
Дверь была приоткрыта, и поэтому я не слышал, как в корпус вошла Глаша. Шла она, вдобавок, босиком, и я почувствовал, её дыхание только тогда, когда она остановилась, за моей спиной и стала оглядывать мою работу. И я как-то не обратил особенного внимания, или не придал значения тому, что она прикрыла дверь и накинула крючок на неё...
Вот... почему-то шёпотом произнесла Глаша, я тебе бельё принесла Валера. Глаженое... И я увидел наверху небольшой стопки, которую она мне протягивала на вытянутой руке, лежащие сверху жёлтые трикотажные трусики... Вот с них-то всё и началось...
— Это твои... А я тебя-то в них видела... Лукаво и смущённо продолжала шептать Глаша. Коечка-то твоя у окошка, я иной раз ночью и пробегу да на тебя и гляну. Ты разметавши спишь, жарко, одеяло сбросишь... Ох, думаю, какой хорошенький! На двоюродного моего брата Ивана похож, да один всё, один, и приласкать-то его некому...
— Я твои, жёлтенькие-то трусики, тогда и приметила... И у меня такие же...
Время было трудное, и я не слишком-то задумывался, мужские они, эти трусики, или женские, поскольку выбора в тогдашних магазинах, как вы понимаете, всё равно не было. А на стопке сверху, полыхая пронзительным цветом яичного желтка, лежали мои трикотажные трусики...
Но Глаша, видимо, оценила возникшую паузу, по-своему. Она просыпала стопку белья на ближайшую койку, подошла вплотную, ко мне и вдруг распахнула свой белый халат...
Трусы у неё, действительно, были того же яркого жёлтого цвета, но размеры их превосходили размеры моих скромных трусиков раза в четыре, плотно облипая могучие здоровые молодые ляжки. Лифчика на ней не было вовсе, и её освобождённые налитые груди так и уставились на меня торчащими сосками.
— Дай-кось я тебя поцелую... Прошептала она мне в ухо.
Конечно, я целовался с девчонками, начиная с пятого класса, но это было... так, игра, стыдливые и осторожные прикосновения, без разжимания губ.
А тут на меня обрушились сочные, долгие, зовущие поцелуи бывалой молодой
ИЗ ЖИЗНИ ТЕСАКОВ