топчане у стены, застеленном цветастым одеялом из разнообразных треугольничков, сидела повариха Маша, которую я тоже встречал на кухне, но ни разу с ней не разговаривал. На её узком желтоватом лице не были заметны губы, и она обычно носила не белый, как Глаша, а серый, как мне казалось арестантский халат. На этот раз она была в шуршащем розовом платье с пышными сборчатыми плечиками, вздувавшимися пузырьками. В её лице было что-то новое для меня. «Ага, понял я, для своего праздника она подвела брови и сильно накрасила губы...» Меня удивило, что во рту у неё торчала большая самокрутка, из газетной бумаги. Я-то считал очевидным, что такие вот изделия курят только мужики.
— Валера! Знакомьтесь... Скомандовала Глаша.
— Маша... Хриплым некрасивым голосом сказала женщина, выпустив струю едкого дыма, но взглянув на меня пристальней, поправилась: Мария...
— А по отчеству? Глупо вырвалось у меня. Ей было лет под сорок, и мне она показалась довольно-таки старой женщиной.
— Поздравляю вас с вашим днём рождения... Довольно воспитанно произнес я, так как не раз читал о подобных ритуалах в книгах, и протянул свой подарок.
— Подарок?! Ой, не могу! Вот уморил! Подарочек... Вдруг закатилась хохотом та, которая назвалась Марией Васильевной, а потом трудно и надолго закашлялась.
Торопясь и разливая воду на подбородок и платье, она, ворочая кадыком, напилась из алюминиевого ковша. С присвистом дыша, она рассматривала мой рисунок и, наконец, проговорила:
— Это надо же... Десятку в лагере чалилась, ни разу никто подарочка не преподнёс... На стенку повешу! С каким-то даже вызовом в голосе бросила она и, действительно, встав на топчан, кусочком хлебного мякиша прилепила мой рисунок на голую побеленную стену.
— Красиво... Одобрила Глаша. Неужто ж...сам?
— Сам... С гордостью сказал я. Но меня занимало другое, и я, преодолевая внутреннее смущение, всё же спросил Марью Васильевну: А вы вправду... Десять лет... За что же?
— А ни за хрен! Кратко и выразительно отрезала она, будто сплюнула. Посадили и не вякнули: за задниц и на зону... Да ладно нам, что об этом трепаться-то. Скоро и я в вольняшки выйду! Давайте-ка лучше к столу. И выпьем за именинницу. И я научу вас свободу любить... Вдруг пропела Мария и спрыгнула с одеяла, гулко пристукнув босыми пятками об пол.
Женщины усадили меня на топчан и придвинули стол вплотную. Я оказался зажатым между двумя женщинами так, что лишний раз боялся и вздохнуть, и пошевелиться.
Всё пространство маленькой комнатки заливала слепящим светом лампочка, без абажура. На окне, вместо знакомой мне наволочки, сейчас висело глухое серое одеяло. Прямо светомаскировка, как во время войны...
А на столе... На столе прежде всего бросался в глаза кирпичик белого хлеба с золотистой корочкой, напластанный щедрыми толстыми ломтями, и большой кусок сливочного масла, блаженствующий в глубокой миске с водой, словно купающийся в озерце... В таких же эмалированных мисках, только поменьше размером, привлекательно пах гуляш с чёрными точечками перцовых горошинок и тёмно-зелёными лавровыми листиками. Вообще-то так называемый гуляш он у нас, в мальчишеском меню, величался «гуляш по коридору», я уже ел вместе, со всеми сегодня на обед, но там на тарелку с сизой перловкой сбоку просто добавлялось несколько кубиков мяса с подливкой, а здесь...
На краю стола круглело решето, для просеивания муки, наполненное отборной крупной черникой. Я знал вчера младшие отряды собирали эту ягоду, которой вокруг была пропасть, часть её сдавалась на лекарственные нужды, а часть должна была преобразовываться в черничный кисель, для всего лагеря. Глядя на крупные блестящие ягоды, чей чёрный цвет так выгодно оттеняла литровая
*ПОНЯТИЕ ВЛАСТИ*