банка, со сметаной, я начал догадываться, почему у наших киселей такой бледный цвет...
Но больше всего привлекала и беспокоила моё внимание литровая бутыль грубого стекла, без всякой этикетки, с подозрительной мутноватой жидкостью, торжественно водружённая в центре стола. Бутылку охраняли три зловещих гранёных стакана, а возле неё на тарелках высилась горка маслянистых пирожков с неведомой пока начинкой и полёживали вяловатые солёные огурцы, нарезанные кружками, на которые я смотрел с полным равнодушием.
— Мутноватая жидкость расплескалась по стаканам...
— Ну, со смешком сказала Глаша, чтоб и в бедующем году, да об эту же пору, с тем же дружком, да ещё с пирожком! И сильно, со звоном чокнулась с нами.
Я опасливо посмотрел на свой стакан, налитый почти до половины.
— Чего ждёшь? Угрюмо спросила Мария. После третьей-то стакана и прокурор прослезится! Сыпь!
— Я зажмурил глаза, и собрав всю свою решительность, залпом проглотил резко пахнущую жидкость. Это был самогон. Я задохнулся, закашлялся, едкие слёзы непрошено выступили на глазах. Глаша весело замолотила своим весомым кулачком по спине, а Мария Васильевна деловито посунулась большой ложкой к банке со сметаной. Зачерпнув оттуда, она протянула мне полную с верхом ложку: На! 3аешь... Посоветовала она. Сразу полегчает...
Давясь, с трудом протолкнул в горло тугую сметану. Обожжённый самогоном язык ощутил приятную прохладу. В глотке, действительно, сразу стало спокойнее.
— Ну, молодец... Засмеялась Глаша. И сейчас молоток, вырастешь кувалдой будешь... Ешь теперь.
— А ты и верно, ничего... Согласилась Мария Васильевна, и не глядя на меня певуче добавила: С таким бы хлопцем, я и поласкаться не прочь...
— Я воспринял это как своеобразный комплимент, польщено рассмеялся и потянулся, за пирожком. Он оказался моим любимым с капустой и луком.
— Давай... по второй, торопила Мария Васильевна. У нас ведь между первой и второй не дышат...
И правильно... Подтвердила Глаша и протянула руку к бутылке, нарочно, как мне показалось, сильно прижимая меня грудью. Она опять налила мне полстакана. Я попытался было слабо протестовать, но она легко отвела мою руку. Однако, на этом мои испытания только начались...
— Ох, и жарко ноне! Опять почти пропела Мария Васильевна и стянула своё платье, через голову. На ней был чёрный лифчик и чёрные же короткие трусы. Искупаться бы, а? Да и ты бы, Валерочка, рубашку-то снял, а то вон я ненароком помадой испачкаю...
Соображение показалось мне разумным, я представил себя и её в этом наряде на светлом песчаном берегу нашей лесной речки и несколько успокоился. Но когда мой взгляд, до того всё же более целеустремленный на стол, упал на её ноги, я вздрогнул.
Дело было не в том, что её тело было совсем другим, нежели у Глаши, худощавым, коричневым, а ноги в пупырышках напоминали своей худобой ноги большой курицы... На обеих её ляжках была татуировка, но какая! На одной, синяя стрела вверх и надпись: «Умру за горячую... любовь!». Вообще-то надпись была более грубой и нецензурной, а на другой ноге нарисована была такая реалистическая, и с моей точки зрения бесстыдная картинка, что мне стало даже тошно и нехорошо.
Вдобавок, её обнажённое плечо с крупной оспенной отметиной обжигало меня с одной стороны, а я никак не мог отодвинуться, в противном случае я бы упал прямо на Глашу...
А у Глаши перед тем, как снова выпить, возникла новая приговорка: Чтоб лучше спалось, да утром не забывалось...Ты, Валера, не бойся, добавила она. Отбой был, теперь тебя до утра никто не хватится. Ну? До конца, до конца! И она проследила за тем, чтобы мой стакан опустел...
До, этого вечера, я никогда не пил. Ничего, ни разу. Окосел, я
Турецкие бани, или групповой массаж для моей жены