плечами. Постучал тихо, почти неуверенно, вошёл, снял ботинки, оставив их у порога криво, как будто ему было всё равно. Я сидела на диване, поджав ноги, обхватив себя руками, и смотрела в пол — поднять глаза на него было выше моих сил.
— Что это вчера было, Артём? — голос мой дрогнул, словно тонкая нитка, готовая порваться, но я выпрямилась, сцепив пальцы, чтобы не дрожали.
Он сел на стул напротив, медленно, как будто тянул время. Взгляд его упёрся в пол, пальцы теребили край рукава. — Я не знал, что они так сделают, Ксюш, — начал он, голос тихий, с лёгкой хрипотцой. — Они просто дурачились. Я сам был в шоке.
— В шоке? — я вскочила с дивана, кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони. Гнев рвался наружу, горячий, как кипяток, обжигающий горло. — Ты оставил меня там одну! Ты даже не попытался меня защитить!
Он поднял голову, глаза его были мутными, пустыми, как будто он смотрел сквозь меня. — Ксюш, я... я не успел ничего сделать, — слова звучали вяло, словно он их репетировал, но не верил в них сам. — Я не думал, что они зайдут так далеко.
— Не думал? — я шагнула к нему, голос сорвался на крик, дрожащий от ярости и боли. — Ты знал, какие они! Ты привёл меня туда, Артём, и бросил! А потом что? Я два часа тащилась домой одна, в темноте, без ключей, пока ты... что ты вообще делал? Остался там с ними ржать?
Он дёрнул плечом, уголок рта дрогнул, но он промолчал. Это молчание ударило сильнее слов — как нож, вонзившийся в грудь. Я смотрела на него — на эти тёмные глаза, которые я любила, на руки, которые обнимали меня, сжимали моё горло в те ночи, когда я шептала ему "люблю", — и внутри всё рушилось. "Как я могла ему доверять? Как я могла быть такой наивной?" — мысли бились в голове, как пойманные птицы. Всё наше прошлое — детство, когда мы делили секреты, школа, где он впервые взял меня за руку, лето, когда мы задыхались друг от друга, — теперь казалось мне ложью, грязной тряпкой, которой он вытер руки.
— Ты даже не написал мне вчера, — голос мой опустился до хриплого шёпота, слёзы жгли глаза, но я не отводила взгляда. — Я сидела тут, вся в дерьме, тряслась, а ты... ты вспомнил обо мне только утром? Я отдала тебе всё, Артём, всё, что у меня было, а ты меня предал.
Он встал, шагнул ко мне, протянул руку — пальцы дрожали, но я отпрянула, чуть не врезавшись в диван. — Ксюш, прости, я не хотел, — голос его надломился, в глазах мелькнуло что-то похожее на вину, но оно утонуло в этой его бесконечной пустоте. — Я не знал, что делать, я...
— Не знал? — я вытерла щёки рукавом, слёзы текли горячими дорожками, но я уже не могла остановиться. — Ты должен был быть рядом! Ты должен был вытащить меня оттуда, а не стоять и смотреть, как они... как они... — слова застряли в горле, я задохнулась, вспоминая их руки, их смех, его отстранённый взгляд. — А потом ты просто дал мне уйти одной, в холод, без слова, без звонка. Ты хоть понимаешь, как мне было страшно?
Он замер, рот приоткрылся, но слов не нашёл — только этот жалкий, потерянный вид, от которого хотелось кричать ещё громче. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, и выдохнула: —
Моя дочурка