до пола. Колготки содрала, чуть не порвав их ещё больше, и бросила туда же. Натянула старую футболку, пахнущую стиральным порошком, и легла под одеяло. Холод простыней резал кожу, я свернулась клубком, натянув одеяло до подбородка. Сердце колотилось, мысли путались — его лицо, его голос, его равнодушный взгляд на той вечеринке. "Как он мог?" — шептала я в темноту, пока веки не отяжелели. Слёзы высохли на щеках, и я провалилась в тяжёлый, рваный сон.
Утром я проснулась с головной болью и липким чувством в груди. Голова гудела, будто по ней били молотком, а горло пересохло. Платье валялось на стуле, пропахшее пивом и дымом, колготки лежали комком рядом, с рваной дырой у колена. Я потянулась к телефону на тумбочке — экран мигнул: "Ксюш, прости. Давай поговорим?" Пальцы сжали его так, что костяшки побелели, я чуть не швырнула его в стену, но вместо этого написала: "Приходи к одиннадцати." Бросила телефон обратно, он глухо стукнулся о дерево.
За стеной послышались шаги — тяжёлые, папины, и тихое шарканье маминых тапок. Дверь в мою комнату скрипнула, я натянула одеяло повыше, но притворяться спящей было поздно. Папа вошёл первым, в серой футболке и мятых штанах, нахмурился, увидев бардак. Он наклонился, поднял куртку с пола, сморщил нос — запах алкоголя и дыма ударил даже сюда.
— Это что такое? — голос его был низким, недовольным. — Ты где вчера была, Ксюш?
Я села, волосы упали на лицо, спрятала глаза. "На вечеринке, " — хотела сказать, но язык прилип к нёбу. Мама зашла следом, в халате, с чашкой кофе в руках. Она глянула на платье, на колготки, потом на меня — взгляд мягкий, но острый, как всегда, когда она что-то замечала.
— Вова, оставь, — тихо сказала она, тронув папу за локоть. — Я сама поговорю.
Папа хмыкнул, бросил куртку на спинку стула, покачал головой. "Разберись с ней, Свет, " — буркнул он и вышел, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно. Мама поставила чашку на подоконник, подошла ближе, села на край дивана. Я отвернулась, чувствуя, как щёки горят.
— Ксюш, что случилось? — голос её был спокойным, но я знала этот тон — она не отстанет. — Ты вся дрожишь, вещи воняют, как пивная бочка. Где ты была?
Я сглотнула, ком в горле не уходил. "У Артёма был друг... вечеринка, " — выдавила я, глядя в пол. — "Всё пошло не так." Глаза защипало, я сжала одеяло в кулаках, чтобы не разрыдаться. Мама молчала, только рука её легла мне на плечо — тёплая, тяжёлая.
— Он тебя обидел? — спросила она тихо.
Я кивнула, не поднимая глаз. "Не он... его друзья. А он... он просто смотрел." Слёзы всё-таки прорвались, я утёрла их рукавом, но мама уже придвинулась, обняла меня. От неё пахло кофе и кремом для рук, и я вдруг почувствовала себя маленькой, как в детстве, когда она вот так сидела рядом.
— Ладно, — сказала она наконец, отстраняясь. — Умойся, переоденься. Потом поговорим, если захочешь. И убери это всё, — она кивнула на платье, — в стирку, а то дышать нечем.
Она встала, забрала чашку и вышла, тихо прикрыв дверь. Я осталась сидеть, глядя на её следы на ковре. Потом встала, умылась ледяной водой — холод обжёг кожу, но хоть немного привёл в себя. Натянула джинсы и свитер — никаких платьев больше, никогда. Чашка чая остывала на столе, пока я ждала его, глядя в окно.
Он пришёл ровно в одиннадцать, в той же чёрной куртке, с усталыми глазами и слегка сутулыми
Дева Мария