позу лотоса, ее движения были неуверенными, почти детскими. Соски напряглись от прохлады в зале, стали твердыми, как горошинки, вокруг них проступили крохотные ареолы, чуть темнее ее кожи, и я невольно сглотнул слюну, чувствуя, как в штанах шевельнулся член, несмотря на стыд и тревогу. Жак стоял рядом, поигрывая камерой, его жирные пальцы сжимали ее корпус: «Так, моя умница, выгни спину, руки назад, твои сиськи должны быть в кадре. Замри... Отлично. Теперь снимай трусы». Наташа покраснела до корней волос, ее щеки стали пунцовыми, она встала, быстрым, почти судорожным движением стянула трусики, прикрываясь ладошкой. Между ее тонких пальцев проглядывали темные губки ее киски — аккуратные, чуть припухшие, с легким блеском влаги, а внутренние — розовые, нежные, чуть выпирали наружу, клитор был маленьким, но уже набухшим от напряжения или страха. «Ну что за скромность, деточка? Становись раком, задом ко мне», — скомандовал Жак, его голос стал резче, с ноткой нетерпения, он потирал руки, будто предвкушая добычу.
Наташа бросила взгляд в мою сторону — заметила меня в окошке — и, глубоко вздохнув, послушно встала на четвереньки, ее движения были медленными, полными стыда. Ее попка — круглая, гладкая, как спелый персик — открылась полностью, ягодицы разошлись, обнажая между ними щелку вагины, блестящую от легкой влаги, с розовыми внутренними губками, которые чуть разошлись, показывая узкий, влажный вход во влагалище, манящий своей невинностью. Выше виднелась тугая дырочка ануса — розовая, сжатая, с мелкими складочками вокруг, будто маленькая кнопка, пульсирующая от напряжения. Жак защелкал камерой, его глаза блестели: «Раздвинь ягодицы одной рукой, покажи все». Наташа, дрожа, выполнила, ее тонкие пальцы с аккуратным маникюром раздвинули попку, обнажая анус — маленький, чуть сжатый, с розовой кожицей вокруг — и влажные складки киски, где клитор набух еще больше, блестя от выделений, которые она не могла контролировать. У меня в штанах зашевелился член — черт, моя жена голая перед чужим мужиком, выставляет все напоказ, а я стою и возбуждаюсь, как последний извращенец! Я чувствовал себя предателем, но не мог отвести взгляд, в голове боролись стыд, гнев и это проклятое возбуждение, от которого кровь стучала в висках. Жак причмокнул, его голос стал слащавым: «Какая прелесть, девочка моя! Так, повернись ко мне, грудь вперед». Наташа развернулась, ее сиськи колыхнулись, соски торчали, твердые и напряженные, лицо было красным от стыда — она чувствовала себя униженной, голой не только телом, но и душой, но не могла остановиться, словно попала в ловушку, из которой нет выхода. Я не выдержал, закрыл шторку, выскочил на улицу и нервно закурил, затягиваясь так глубоко, что дым обжигал легкие, но не мог прогнать этот стыд и непонятное тепло в паху, которое я ненавидел в себе в тот момент.
Через десять минут я вернулся, ноги сами понесли меня обратно, будто какая-то сила тянула посмотреть, что происходит с моей Наташей. Открыл шторку снова, и передо мной предстала картина, от которой у меня перехватило дыхание: Наташа лежала на спине, ее длинные ноги были закинуты за голову — поза такая, что ее пизда и жопа были выставлены напоказ, как на витрине. Киска раскрылась, как цветок: внешние губки — темные, мясистые, чуть припухшие от напряжения — разошлись, внутренние — розовые, блестящие от влаги — обнажили узкий вход во влагалище, мокрый и манящий, а клитор — маленький, набухший, красноватый — торчал, словно прося внимания, пульсируя от каждого движения. Анус был розовым, с мелкими морщинками вокруг, он сжимался и разжимался от напряжения, будто дышал, и я заметил, как Наташа дрожит — то
Пионерская баечка