зацепить зубами простыню, чтобы хоть как-то переключить истерию боли на что-то другое, на какое-нибудь действие.
Не получалось. Он молил Бога о простой передышке. Пусть бы эта зараза порола как предыдущая мадам садюга, как там её зовут... Пусть ходит вокруг, наслаждается, падла, а ему хотя бы минуточку, или хоть полминуточки для того, чтобы собраться с силами, настроиться, перебороть себя, впасть в какую-нибудь нирвану, мать её...
Блять, как же это больно, как же это невыносимо, блять, блять, блять!!! – мысленно орал он про себя и не замечал, что ревёт уже в голос!
Простыня под ним неожиданно взмокла, и Москвич с ужасом понял, что обоссался! От стыда и ужаса его прошиб ледяной пот и с гладко выбритой головы тоже побежали ручейки. Он поймал языком несколько капель и не почувствовал солёного вкуса! С него текла простая вода!
Неожиданно всё прекратилось. Перед ним на мокрую простынь упал брошенный плетёный ремень. Неужели уже полсотни отсыпала эта уродина? – с надеждой подумал он, и тут же вспомнил про скакалки.
Нет, это он ни в жисть не выдержит. Пусть делают с ним что хотят, пусть сразу убьют, но только не скакалки!
— Боишься? – услышал он вкрадчивый голос Акулины у самого своего уха. – Правильно делаешь. Мы еще толком и не начинали!
И Москвич заплакал. Слёзы рвались из него как струйки воды из резиновой игрушки. Он вдруг вспомнил с безжалостной ясностью, что у него в детстве была такая игрушка – резиновый то ли гном, то ли еще какой сказочный персонаж, и родители, подарив его, сказали, что этого гномика тоже зовут Пашка. Он играл с ним какое-то время, а потом эта милая игрушка стала его чем-то раздражать. И он не придумал ничего лучше, как изуродовать игрушку...
В общем, он выколол гномику глаза. А когда купался в ванне, и отец приносил ему этого Пашку, он забавлялся тем, что набирал в него воду и сжимал его маленькую головку, чтобы струйки воды вырывались через проколотые пустые глазницы. Его это почему-то забавляло. А теперь он отчетливо понял, как жутко и мерзопакостно он тогда выглядел. Игрушка плакала, а он, пидорас малолетний, гадко ухмылялся.
Стало вдруг стыдно каким-то нездешним, черным, запредельным стыдом. Его ведь тогда никто не видел, никто! Почему же такое паскудное воспоминание психика бережно сохранила и подсунула именно теперь, когда он сам орёт от боли и плачет, словно тот резиновый гномик Пашка? Это расплата? Через это нужно пройти, здесь и сейчас? Чтобы забыть? Или чтобы носить впредь этот мальчишеский грех в себе и помнить о нём постоянно? И постоянно искуплять его?
Эх, дорого бы он дал сейчас, чтобы иметь возможность хоть с кем-то поговорить на эту запретную даже для самого себя тему. Но кому о таком расскажешь? Да и как рассказать – ведь даже самому себе он до поры, до времени не позволял об этом вспоминать. А тут вдруг нахлынуло...
Глотая свои слезы, Москвич внезапно понял, что совсем не чувствует боли! Никакой! Ноги и жопа по-прежнему горели адским пламенем, но самой боли больше не было! Он робко приоткрыл один глаз и искоса взглянул на стоявшую у изголовья скамьи Акулину.
— Очнулся? – язвительно поинтересовалась она. И поставила перед его физиономией свою ногу, обутую в мягкую домашнюю сафьяновую туфельку, с чуть загнутым кверху носком. Такие туфельки, если верить нашим киношникам и художникам, носили восточные принцессы.
— Целуй! – громко, чтобы все собравшиеся барышни это услышали, сказала она.
Сама туфелька была сделана из кожи и именно этой кожей весьма специфически пахла, а верх состоял из синего сафьяна, и был
"Hand made"