Ваня замер, чувствуя, как кровь стынет в жилах, а желудок скручивает. Он видел, как член деда то исчезает в Марфе, то появляется снова, скользкий, с тонкой ниткой слизи, тянущейся к шерсти. Коза блеяла громче, её копыта скребли по земле, оставляя борозды в грязи, а дед дышал всё тяжелее, с присвистом, как будто задыхался от жары. Ваня не мог отвести глаз — это было не доение, не уход, а что-то дикое, животное, и в голове мелькнула мысль: "Он и со мной так же". Ноги подкосились, он отступил назад, и пятка задела старое ведро, что валялось у стены. Глухой звон разнёсся в тишине, и дед резко обернулся: "Кто там?"
Ваня рванул к дому, сердце колотилось в горле, но дед догнал его у крыльца, схватил за плечо рукой: "Ты что, Ванюша, подглядывал?" Его голос был хриплым, глаза блестели в темноте, лицо красное, потное, с каплями, застрявшими в морщинах. Ваня выдохнул, голос дрожал: "Дед, ты что с ней делал?" Дед хмыкнул, потёр шею, глядя в сторону: "А ты думал, я один тут пять лет жил? Марфа выручала, когда бабки не стало, тебя у меня еще не было, деревня почти пустая человек 100 осталось, а у меня тоже потребности есть. Сегодня хотел тебе отдых дать, не трогать, вот и пошёл к ней". Он замолчал, глядя на Ваню, и добавил: "Не болит у тебя ничего, Ванюша? Вчера-то я тебя хорошо погрел".
Ваня сглотнул, чувствуя, как стыд жжёт щёки: "Болит, дед, попа ещё ноет". Дед кивнул, будто это нормально, и положил руку ему на плечо: "Ничего, привыкнешь, первый раз всегда так. Ты мне внучек роднее всех теперь, а Марфа — она, выручает, когда надо. Хочешь, я тебя с ней познакомплю, если любопытно?" Ваня замер, сердце заколотилось сильнее — в голове мелькнула картинка из сарая, и что-то внутри шевельнулось, странное, тёмное любопытство. Он промямлил: "А как это, дед?" Старик хмыкнул, потрепал его по волосам: "Потом разберёмся, внучек, не сейчас. Пойдём спать, я устал. Будешь возле меня спать, места хватит".
Дед обнял Ваню, крепко, но не грубо, его рука легла на спину, тёплая и тяжёлая. Они зашли в дом, легли на широкую кровать деда, пахнущую старым одеялом и самогоном. Ваня чувствовал тепло деда рядом, его хриплое дыхание, и, несмотря на стыд и боль, уснул, прижавшись к старику, а дед обнял его сильнее, будто боялся, что внук исчезнет.
Утро пришло с холодным ветром, что гудел в щелях старого дома. Ваня проснулся, чувствуя тепло деда рядом — старик спал, раскинув руку поперёк кровати, и его хриплое дыхание пахло самогоном и табаком. Одеяло сползло, открыв худую грудь деда, покрытую седыми волосами, и Ваня невольно вспомнил ночь — сарай, Марфу, потную спину деда. Попа всё ещё ныла, но уже меньше, и он лежал тихо, глядя в потолок, где паук ткал паутину в углу. В голове крутились слова деда: "Хочешь, я тебя с ней познакомлю?" — и что-то тёмное, липкое шевельнулось внутри, будто любопытство тянуло за ниточку.
Дед зашевелился, кашлянул, сплюнул в сторону и сел, потирая глаза: "Ну что, парень, выспался?" Ваня кивнул, чувствуя, как щёки горят, и промямлил: "Да, дед". Старик глянул на него, прищурившись: "А ты вчера любопытный был, про Марфу спрашивал. Не забыл?" Ваня сглотнул, сердце заколотилось, но он всё же выдавил: "Дед, а как ты с ней это делал? " Дед хмыкнул, потёр шею, и в его глазах мелькнула искра: "Интересно тебе, значит? Ну, свои же, покажу, раз спрашиваешь. В деревне всякое бывает,
Мама друга