Прошло несколько дней с той ночи, когда Зина и Анна Петровна в последний раз оставили Сашу в своей квартире, пропитанного их запахами и следами их рук. Он уже привык к их вторжениям, к их грубым голосам и тяжёлым телам, и каждый стук в дверь стал для него сигналом — не страха, а какого-то странного ожидания. В этот раз всё началось поздно ночью, когда дождь барабанил по окнам, а в подъезде гудел ветер.
Дверь затряслась от беспорядочных ударов — пьяных, тяжёлых, будто кто-то бил кулаком наугад. Саша, сидя в своей комнате в мятой футболке и шортах, встал, его худые ноги дрожали от усталости. Открыв дверь, он увидел Анну Петровну. Её седые волосы растрепались, глаза блестели от алкоголя, а от неё несло перегаром и мокрой одеждой — плащ промок под дождём. Она размахивала пустой бутылкой, едва держа её в руке.
— Сашка, шевелись, юнец! — прохрипела она, язык заплетался, слова вываливались с трудом. — Мы с Зинкой ждём… там… у меня… пошли, парень, будет жарко!
Она икнула, чуть не упав, и её массивная грудь колыхнулась под мокрой тканью. Саша молча кивнул, натянул куртку и поплёлся за ней. Он знал, что его ждёт что-то привычное — их пьяные голоса, их властные руки, — но в груди всё равно шевельнулось смутное предчувствие.
В её квартире было душно и воняло — табак, прогорклое масло, водка и кислятина от пролитого рассола. На столе валялась пустая бутылка, рядом стояла вторая, наполовину выпитая, а вокруг — огрызки хлеба и пятна от солёных огурцов. Зина сидела на стуле, её грузное тело в выцветшем платье осело, как подтаявший воск. Её седые волосы сползли с пучка, щёки пылали от выпивки, а глаза мутно блестели. Увидев Сашу, она вскочила, пошатнувшись, и бросилась к нему.
— Мальчик мой! — пропела она, слова растягивались, голос дрожал. — Пришёл ко мне, мой хороший!
Она обхватила его худую шею мягкими руками и притянула к себе, влепив пьяный поцелуй в губы. Её рот вонял водкой и солёным, язык неуклюже ткнулся в его зубы, а грудь прижалась к его тощей фигуре. Саша замер, не отстраняясь, его худые руки повисли вдоль тела. Она отпустила его, хихикнув, и потащила к столу.
— Пей, парень! — прохрипела Анна, шлёпнув его по плечу. — Наливай, Зинка, не жмись!
Зина плеснула водку в мятый стакан, пролив половину на стол, и сунула ему в руки. Саша выпил — горечь обожгла горло, тепло разлилось по груди. Они смотрели на него, хитро ухмыляясь, и подлили ещё. После второго стакана голова закружилась, ноги подкосились, и он рухнул на пол, проваливаясь в темноту под их пьяный хохот.
Очнулся он от холода простыни и тугой боли в запястьях. Саша лежал на кровати в спальне Анны, голый, растянутый, как на дыбе. Его худые руки были привязаны грубой верёвкой к верхним ножкам кровати, узлы резали кожу, а ноги, широко раздвинутые, крепились к нижним стойкам. Двигаться он почти не мог — верёвки держали крепко, впивались в тело при каждом рывке. Во рту был кляп — старый, резиновый, с привкусом пыли и резины, растягивающий челюсти до боли. В центре кляпа зияла дырка, через которую он мог высунуть язык, и слюна уже текла по подбородку, липкая и противная.
Перед ним стояли Анна и Зина, их пьяные силуэты покачивались в тусклом свете лампы. Зина сбросила платье, обнажив своё старое тело — обвисшую грудь, складки живота, широкие бёдра с дряблой кожей. Анна осталась в сорочке, обтягивающей её массивные формы, её глаза горели похотью. Они были пьяны
развратные муж с женой устраивают беспредельные оргии