Её запах — резина, пот, табак, и теперь его собственная сперма — въелся в его кожу, и он знал, что вернётся, ненавидя себя за это.
*****
Два дня после той ночи Саша провёл в смутном оцепенении. Её запах — портвейн, крем, пот — выветрился из квартиры, но остался в памяти, цепляясь за каждый вдох. Тишина давила, и он ждал, не зная, чего боится больше — её возвращения или его собственных мыслей.
На третий день, ближе к вечеру, стук раздался — тяжёлый, настойчивый. Саша открыл дверь, Анна Петровна стояла перед ним, На ней был старый плащ, пропахший сыростью, а в глазах — знакомый блеск.
— Пошли, мой сладкий, — хрипло сказала она, её голос был пропитан уверенностью. — Кое-кто хочет на тебя глянуть.
— Кто? — тихо спросил Саша, его голос дрогнул, но она только ухмыльнулась.
— Увидишь, парень, шевелись, — рыкнула она.
Он поплёлся за ней, его кеды шаркали по коридору. В её квартире пахло пылью, табаком и чем-то кислым. Она завела его в спальню, где кровать уже была готова — простыня смята, а в углу лежала верёвка, грубая и потемневшая.
— Раздевайся, парень, — приказала она, её тон не терпел возражений. — И ложись. Сейчас повеселимся.
— Зачем это? — выдавил Саша, его худые пальцы замерли на футболке.
— Затем, мой хороший, что я сказала, — хрипло отрезала она. — Хочешь, чтоб Зинка поверила, какой ты послушный? Раздевайся.
Саша стянул одежду, его худое тело дрожало, и лёг на кровать. Она схватила верёвку, обмотала его запястья и лодыжки, привязав их к ножкам и спинке кровати. Узлы были тугими, верёвка впивалась в кожу, оставляя красные полосы, а её узловатые пальцы двигались с привычной ловкостью. Он лежал растянутый, голый, беззащитный, его бледная кожа блестела в тусклом свете лампы, худые рёбра выпирали, а член лежал мягким между ног.
— Лежи смирно, мой сладкий, — хрипло сказала она, закончив. — Скоро гостья придёт, а ты у меня будешь как на блюдечке.
Она ушла, оставив его одного, и через несколько минут дверь хлопнула. В спальню вошла женщина — Зина. Ей было чуть за шестьдесят, старше Анны Петровны, с ростом около 1.67 м. Её тело было грузным, но мягким: большая грудь колыхалась под выцветшим платьем с цветочным узором, соски проступали через ткань, широкие бёдра растягивали подол, а попа, массивная и округлая, казалась тяжёлой даже на вид. Её седые волосы были собраны в неряшливый пучок, выбившиеся пряди липли к морщинистому лицу, а глаза — тёмные, усталые, но живые — остановились на Саше. Она держала бутылку водки, её пальцы с короткими ногтями сжимали горлышко, а Анна несла стаканы и банку с солёными огурцами.
— Это твой парень, Анька? — спросила Зина, её голос был хриплым, но мягким, с лёгкой дрожью. — Молодой совсем, тощий… Неужто слушает тебя?
— Слушает, Зина, — хрипло усмехнулась Анна Петровна, ставя стаканы на тумбочку. — Всё сделает, что скажу. Делай с ним, что хочешь, мой сладкий для того и лежит.
Зина замерла, её взгляд скользнул по Саше — от его худых ног, растянутых верёвкой, до напряжённых рук и бледного лица. Его беззащитность — голое тело, открытые бёдра, слабые попытки дёрнуться в путах — ударила ей в голову, как глоток водки. После мужа, умершего двадцать лет назад, она не видела мужчину ближе, чем на расстоянии, и этот парень — второй в её жизни — разжёг в ней забытое тепло. Её щёки вспыхнули, дыхание стало тяжёлым, а внизу живота разлился жар, тягучий и сладкий.
Такая вот попка