Взял ее ступню в ладони, как птичку малую, и поцеловал. Так то! У меня тоже есть, кому ноги целовать, мы тоже не лыком шиты.
Целую, а Лиза и бровью не ведет, спит. Вот и хорошо. Натешился я с ее пальчиками, к глезне подобрался. Каждый вершок губами трогаю, не пропускаю.
— Обидела тебя твоя прелестная визитерша?
Я аж вздрогнул и целовать перестал, до того неожиданно Лиза заговорила.
— Ты не останавливайся. У меня даже плечо стало меньше болеть.
Я и рад стараться. Если мои ласки Лизу исцелят, я хоть весь день это делать буду. Опять наклонился и коленку ей целую. Скоро до чресел доберусь, а там самое сладкое.
Лиза меня опять подначивает:
— У тебя, Никита, все на лице написано. А я читать умею.
Как она узнала? И чего такого у меня на лице написано? Шутит, как всегда, никто ничего не писал, я бы уж знал. Откинул я одеяло и ноги ей раздвигаю, чтобы языком удовольствие сделать. А там тряпка. И вся в крови! Мать честная!
— Тебя что, еще и снасильничали?! Опять? Ироды! — закричал я в гневе.
****
Лиза смеется, кривится от боли, но остановиться не может. Смотрю на нее и не понимаю. Чего тут смешного-то? Может она от этого умом тронулась?
— Какой ты еще глупый, дон Хуан. У всех женщин такое раз в месяц бывает. Пройдет через три-четыре дня, успокойся. Там меня сейчас лучше не трогать. Иди ко мне.
Я придвинулся ближе, так что оказались мы лицом к лицу. И опять, как первый раз, в глаза друг другу смотрим. Лиза меня здоровой рукой за шею обхватила и тянет.
— Поцелуй меня. Чего ты ждешь? — сказала она совсем другим голосом. Таким, от которого мураши по телу бегают, сердце колотится и уд привстает.
Вот, странно. От чего так? Всего лишь поцелуи, а женщину чувствуешь совсем иначе. Роднее, ближе, чем когда в нее удом толкаешься. Или я все неправильно делаю, и пежиться надо как-то иначе? Не было у меня еще как у Ирмы с Александром, по любви. С графиней не считается, там не захочешь, скажешь жё тем. Она же красивая была, до невозможности. Сейчас думаешь о ней, и всё как-то... тускло. Не взаправду. Если ключик не подходит к замку, как не старайся — дверь не откроется. Разные мы. А вот, к примеру, взять Лизу. Она хорошая, настоящая, но раненая. И не в плечо, а в сердце. Какой человек в здравом уме станет жизни губить, да еще за это жалование получать? Покривилась у нее душа, выправлять надо. А может она через душегубство смерти ищет? Или искупления за итальянскую вендетту. Пойми-ка эту женщину. Но почему меня к ней тянет? Почему в груди тесно? Нет, к графине тоже тянуло, но там другое, неземной красоты ради и ради удовольствия. А тут? Неужели это и есть то самое, что люди любовью называют?
— Не умеешь ты целоваться, дон Хуан, — сказала Лиза с улыбкой. — Но я тебя научу.
— А ты откуда знаешь, как надо? — говорю. — Ты же никогда... — и замолчал. Это ж я ей прямо сказал, что у нее никогда мужика не было, а только три насильника. Ой, дурень! Надо бы повиниться.
— Прости меня, глуподырого, — говорю.
И она меня поняла, без разъяснений.
— Пустое. А знаю, потому что я женщина. У нас это от природы.
***
На занятиях с месье Фурне появилась еще одна ученица. Кто бы вы думали? Ага. Ирма Хамя... Халамя..., тьфу ты. Да разве важна фамилия? Иноземцы, будь они неладны. Мы вот живем же без фамилий,
Реальная ситуация в поезде