Я так обрадовался, когда она вошла в комнату с аспидной доской в руках, что заулыбался как баламошка и вскочил, опрокинув стул. Вот почему Александр перенес занятия из гостиной в дальнюю комнату — чтоб нам двоим учиться сподручнее было. И мешать никто не будет.
Когда я целовал Ирме руку, меня аж трясло, а она нежно улыбалась и смотрела ласково. В моих штанах, конечно, сразу стало тесно. Я ж ее голой видел! Знаю, какая она, когда ей томно от наслаждения, и как она сама ласку делает. Эх, головой понимаю, что поздно, нельзя, но разве телу объяснишь?
— Спасибо вам. Каждый день буду этто говорить, — прошептала Ирма.
А чего шептать? Учитель-то все равно по-русски ни бельмеса не понимает. Ой! Месье Фурнье тут, а я чужую сударыню вожделею. Посмотрел я на него виновато, а он ничего, улыбается, кивает одобрительно и говорит: — Бьен жуэ, бьен.
Мол, я молодец, делаю все правильно. Сели мы за стол, стали цифры за учителем мелом рисовать. Ирма аж язык высунула от усердия. Посмотрел я на ее доску, а там не цифры — целый рисунок. Дом стоит, вокруг деревья и два человечка за руки держатся. У человечков под ногами имена: Irmatta, Nikitta. Ирма доску развернула и локтем меня пихает. А бровями так вверх — понял, нет?
Я ничего не понял, но из вежливости кивнул. Ирма картинку сразу стерла и цифры писать стала. Чего это она хочет? В соседний лес зовет что ли? А зачем? Что еще за тайны?
Весь урок думал, ничего в голову не пришло. Да и некогда было. Когда у месье Фурнье все цифры закончились, он нас танцам стал учить. Вдвоем-то самое оно. Как бы я один танцевал? Обнялись мы с Ирмой как положено, рука в руке, в глаза друг другу смотрим, а у меня уд встал. Какие могут быть танцы? Кружусь, изгибаюсь, ногой сучу, как велено, а перед глазами туман. Все туфли Ирме оттоптал. У нее-то не в пример лучше моего получается, она же баба, а скоро совсем сударыней станет. Танцы и всякие изящности у них это от Бога.
Ну, думаю, сейчас опять в портки влажные мечты брызнут. Вот будет конфуз! Кое-как до конца урока дотянул.
А после урока Ирма без слов потянула меня за собой. Так с досками и мелом в лес мы и ушли. Что за нетерпение? Завела она меня в самую чащу — оглянешься и не подумаешь, что где-то рядом столица.
На малой полянке Ирма остановилась и смотрит на меня, будто что-то в глазах ищет или ждет, когда я спрашивать стану. А я уж и хотел, непонятно же ничего. И камзол вон весь в колючках, хорошо не порвал еще. Но она меня опередила. Глаза опустила, губу кусает и красная вся стала, вроде стыдно ей от чего-то.
— Отвернитесь... пожалуйстта, — говорит.
Ну, думаю, по голове-то, чай, не ударит. Отвернулся. Всякие мысли у меня были, пока я куст малины рассматривал, но та-а-ко-ое! Слышу, зовет:
— Никитта.
Повернулся, а Ирма одежку всю с себя скинула, в обувке только осталась и стоит, глаза в землю.
— Э, — говорю, — вы чего это удумали?
Но сам любуюсь, глаз оторвать не могу. Вот она, совсем как лесная фея, даже срам не прикрыла — сложила руки на животе и крутится вправо-влево, вправо-влево, как дите малое, когда стесняется. Разве что палец в рот не сунула.
— Этто все, что у меня есть, — говорит. — Примите в благодарность за вашу заботту. Меня учили, что нужно отдавать долг, но у меня ничего нет.
Долгожданное событие?