сударя, то оказался бы сейчас на месте Александра — подумалось мне с сожалением. Вон она, какая быстрая: раз, и голая, два, в нее уже удом тычут, три, и она уже в постели ноги раздвигает. Говорила же Ирма, что сделает для меня всё, что ни пожелаю. Неужто у иноземцев это легко и просто? А если у нее корысть на уме? Легла девка под богатого господина, чтобы горя не знать, и чтоб как сыр в масле. Но тут меня моя совесть спрашивает:
— А сам-то что? Зачем поперся незнамо куда от родного дома? Как сказала Ульянка — хвостом вильнул и уехал. Остался бы и прозябал потихоньку. Может, тогда счастья дождался, нарожали бы с Ульянкой детей и жили бы себе, не тужили. И проклятия бы никакого не случилось.
— Знамо дело, за мечтой, — отвечаю. — И за богатством, конечно.
— То-то, — говорит опять совесть, — в своем глазу бревна не видишь. У Ирмы может тоже мечта. И ничем вы с ней не отличаетесь. Разве что у тебя хер, а у нее сиськи и волос долгий.
Пока я без пользы пытался мыслями отогнать ревность и сожаление, Александр уже разделся и лег на Ирму. А она и радехонька, ляжки белые раздвинула, ноги длинные раскинула — приглашает. Шепчет что-то сладким голоском. Наверное, входи, я вся твоя. Или в любви признается. За шею его обнимает и губами тянется. Вот бессоромная! И Александр туда же — мон амур, тужур. Тьфу! Развели тут сопли сахарные. Не первый кавалер-то у Ирмы, вон как она умело с Александром обращается: сама в губы целует, а сама спину ему ласково наглаживает. В зад ему ноготками впивается, еще и чреслами подает-вертит. И стонет ему в рот.
Отошел я от окна, обидно мне стало. Все люди, как люди, любовь у них, а от этого ласка и нежности всякие. А я? Я тоже человек, а из меня куклу выстругивают, чтобы чужих сударынь ублажать и добывать у них важные сведения. Татем через хер, или как бы сказал месье Фурнье— через икс, хотят меня сделать.
Арифметика, французский, обхождения галантные. Я же этим сударыням только беду принесу. Полюбил одну всей душой, а ее безносая к себе забрала. Поди, сидит сейчас графиня Воронцова на облаке, и мёд попивает, а обо мне и забыла. Хорошо ли ей там? Сама теперь розовую штучку теребонькает или помогает кто? Уж к такой богине в человеческом обличии наверняка херувимчика приставили, так что у нее там все хорошо сложилось, и к бабке не ходи.
Но все же я доволен, что у Ирмы все так устроилось. Природа пустоты не терпит. Будет теперь прелестная иноземка вместо графини Воронцовой глаз радовать, людям красоту нести. Кто ее в квасной лавке видел-то? А сейчас она на свет выйдет, засверкает как сапфир-камень. Не служанка она вовсе. Это они, верно, сговорились, чтобы сразу никто не прознал, и кривотолков не было. И пусть. Пусть он ее оденет как сударыню, каменьев драгоценных на голые плечи навешает. Людям красота нужна, они от нее добреют.
И пошел я от уже чужой феи к своей раненой леопарде, чтобы душу облегчить. К своей, потому что вон как за нее переживаю, ночами не сплю, а за Ирму теперь есть кому другому беспокоиться. Потому и чужая. Нельзя же сразу обо всех людях думать. Они сами по себе, у них тоже есть свои переживальщики.
Захожу, а Лиза опять спит, сил набирается. Одеялом по шею укрыта, но одну ногу выпростала, чтоб не так жарко было. Я тоже всегда так делаю.
Цвет счастья