хотелось согласиться на такой соблазн, но проснулось во мне невиданное упрямство. Опять я завел свою шарманку про рыцаря и проклятие, аж сам себе удивился. А уд мой, наверное, околотнем дрочёным меня бы обозвал, если б говорить умел, и за голову схватился, если б у него руки были.
Вижу, Ирма лицо скуксила и заплакала. Что за напасть? Опять бабские слезы!
— Брезгуетте? Некрасиваая? — спрашивает она, и всхлипывает обиженно.
Усадил я ее на платье, сел рядом и давай комплиманы отвешивать. Из книжки, те, что вспомнил, и даже про лесную фею завернул. А про Александра не стал пенять, враз же догадается, что подглядывал. Доболтался, бабский угодник. Повалила меня Ирма на землю, налетела с поцелуями, а сама-то голышом, трется сиськами о камзол, ногами длинными обхватила, не вывернешься. Не драться же с ней.
Сдался я. Внутри будто огнем полыхнуло. Стал я с себя одежку рвать, а Ирма кюлоты уж сдергивает, дрожит от нетерпения.
Но не вышло у нас, как они с Александром нежно миловались. Снасильничала она меня. Ух, что за баба! Как только я уд пристроил куда следует, в нее будто бес вселился — скачет на мне, сиськами трясет, змеей извивается, рычит, стонет и за губу кусает в кровь. А я еще снизу жару поддаю, чуть уд не сломал. Если все суомки такие, то не завидую я тамошним мужикам.
Ярилась Ирма на мне, за волосы тягала, царапала употела вся. Скользкая стала как русалка из воды вышедши.
Вдруг она ка-а-к заорет:
— Юмалаута-а-а! Все-е-е!
Глаза закатила и упала на меня, будто ее бревном по голове огрели. Горячая, душная, мокрая. Телом вздрагивает и дышит тяжко. Вот оторва! А я так и остался ни с чем, от удивления даже о себе не подумал. Уд-то так и остался в ней торчать. Ирма отдышалась, потянулась и слезла с него с хлюпом. Села рядом, смотрит на меня и улыбается. Застенчиво так, словно бесы ее опять в тело вернули, и стала она прежняя.
— Твой кюрпа самый лучший на светте, — говорит. И облизнулась.
Я и не сразу понял, что она теперь меня на ты стала называть. Не до того было. А что такое кюрпа я догадался, когда она меня за уд схватила. Цап его ладошкой и в рот тянет. Да не как Ульянка, а со всей серьезностью к делу отнеслась. Подышала сперва на него, как на замерзшее окно, кончиком языка по плешке покружила, а пальцами-то под шулятами щекочет. Я терплю, хочется мне продлить это райское наслаждение. Жду, что еще она учинит.
Устроилась Ирма между моих ног, зад вверх отклячила и давай мне языком нализывать, где пальцами щекотала, а уд ладошкой поглаживает. Такое обращение с собой я уж не вытерпел — зажмурился, сейчас брызну, что есть силы. Ирма видно следила, подмечала, что со мной делается. Обхватила уд губами и рраз! Он у нее во рту. Полностью. Уткнулась она носом в волосья и сопит, выжидает. А плешка моя куда-то в горло ей провалилась. Как раз в самый момент. Задергался я, толкаюсь, а Ирме только этого и надо. Горлом дергает, глотает и не давится. Откуда бы в ней такая удаль?
Отпустила она обмякший уд, ладошкой утерлась и говорит:
— Когда захочешь, еще приду. Только... — она опять потупилась. — Александру не надо говорить.
— Люб он тебе?
Она кивнула.
— А как же ты...
— Этто другое. Ради матери. Долг.
— Но я же тебя не неволю. Даже наоборот.
Ирма мотнула головой.
— Этто здесь, — и в грудь себя кулаком стукнула.
Я только плечами пожал. Странные они, иноземки. Одна готова всю себя отдать, когда
Моё второе Я. Часть 3.