в лицо?! Почему ты не мог хотя бы попытаться соврать?! Почему ты трахаешь кого-то, кроме меня?!
Он молча сделал глоток воды, вытер губы тыльной стороной ладони.
— А ты трахаешься только со мной?
— Он… он мой будущий муж, — выкрикнула она, как оправдание, как щит, за который уже не верила.
Николай пожал плечами:
— Кто-то из них — моя будущая жена. Наверное. Я ж не уверен, пока.
Она растерялась.
— Но... я… Я думала, что…
— Если не хочешь, чтобы я спал с другими, — перебил он её, — не спи ни с кем кроме меня. Это честно.
Саша пыталась найти слова. Но ни одно не подходило. Ни «люблю», ни «обидно», ни «ревную» — всё звучало жалко.
— Но… как?.. — только и выдохнула она. — Я, я…
Он посмотрел на неё. Ровно, спокойно.
— Как хочешь. Решай сама.
Он развернулся и ушёл. Она осталась стоять одна в кухне — в ночной рубашке, с пустыми руками и горящими глазами. Снова проигравшая. Снова в роли той, кого не выбрали.
А в голове снова заиграла та запись — стоны, крики, и рыжая, которая была «не она».
С тех пор всё изменилось. Они не разговаривали, не касались, не дразнили напрямую. Но война началась. Тихая, изматывающая, интимная — микровойна, в которой каждый знал, за что бьётся, и что поставлено на кон.
Николай приводил девушек почти каждый вечер. Разных. Ярких. Смеющихся. Весёлых. Они заходили легко, а выходили — уставшие, растрёпанные, с внутренним свечением, от которого Сашу буквально выворачивало.
Она отвечала. Отдавалась Егору. Не от страсти, а назло. Стонала, кричала, выгибалась, хватала его за волосы. Лишь бы он, Николай, слышал. Лишь бы он подумал, что она может и без него. Что она счастлива.
Но не было больше счастья.
Тело помнило другое. Николай приучил её к другому размеру, другому нажиму, к той особой точке внутри, куда Егор не доставал. Хоть как ни старался. Хоть как ни любил. Это был акт — не любви, а отчаяния. И симуляции.
Она больше не кончала.
А девушки Николая — да. Они кричали искренне, хватали простынь, обнимали его ногами, просили «ещё». И каждый раз она слышала эти стоны. Те стоны, что когда-то издавались её собственным ртом. И знала: всё настоящее теперь у него. Без неё.
Прошла неделя. Семь долгих, бессонных, пустых ночей. И вот снова — он провожает очередную. Брюнетка, длинные ноги, короткая юбка. Шепчет ему что-то перед машиной, целует в щеку, и он улыбается. Улыбка, которую она уже не видела на себе.
Саша не выдержала.
Она поднялась по лестнице. Дошла до его комнаты. Постучала. Тихо — почти неслышно. Никакого ответа. Постучала снова. Тишина. Тогда собралась с силами и ударила чуть громче.
Из-за двери раздалось ленивое:
— Входи.
Она открыла дверь.
Голая. Без стыда. Без слов. Без макияжа. Только она — настоящая, разбитая, обнажённая до самой сути.
— Я согласна, — произнесла Саша, не мигая.
Он сидел на кровати, облокотившись на подушку.
— Согласна на что?
— Спать только с тобой, — голос дрожал, но она держалась.
— Спать? — он приподнял бровь, играя. — В каком смысле?
— Трахаться только с тобой, — исправилась она, глядя прямо в глаза.
Он сделал паузу.
— И только?
Она кивнула, подошла ближе.
— И всё, что ты захочешь.
Он медленно отбросил одеяло. Под ним он был полностью обнажён. Член стоял, будто знал, что она придёт.
— Добро пожаловать, — сказал он с ленивой усмешкой.
Она не ждала приглашения дважды. Опустилась на колени, обхватила его основание и, наконец, почувствовала его вкус. Такой знакомый. Такой нужный. Её губы скользнули вниз, потом вверх. Медленно. Почтительно. Как будто просила прощения. И сосала долго — с голодной преданностью, будто
"Желание огненной собаки"