Каждое лето родители отправляли меня к деду в деревню, чтобы я "подышал свежим воздухом" и помог по хозяйству. Дом деда стоял на краю села, у заросшего пруда, где вода пахла тиной, а по утрам над ней стелился белый туман. Я любил ловить там лягушек, пока солнце не начинало припекать, и слушать, как где-то вдалеке мычат коровы, а соседские куры копошатся в пыли. Деревня была тихая, будто застывшая во времени, но мне не приходилось скучать: два года назад я подружился с Витькой, местным парнишкой, который был на год младше, но шустрый, как лис, и знал все деревенские тайны — от заброшенных сараев до сплетен про каждую тётку.
В тот жаркий июльский день мы сидели на берегу пруда, бросая плоские камешки в воду и соревнуясь, у кого больше раз отскочит. Над нами гудели комары, пот тёк по шее, а солнце палило так, что рубашка липла к спине. Я заметил, что Витька всё время косится на тропинку, ведущую к старой бане на соседнем участке. Баня была покосившаяся, с почерневшими от времени брёвнами, но всё ещё крепкая, а из трубы в субботу всегда вился дымок.
— Чего ждёшь? — спросил я, щурясь от солнца и вытирая пот со лба.
— Да так, — Витька хитро ухмыльнулся, сверкнув своими веснушками. — Скоро тётя Клава туда пойдёт. Она по субботам парится, как по часам.
— И что? — я не сразу понял, к чему он клонит, хотя его тон уже намекал на что-то запретное.
— А то, что там щель в стене есть, — он понизил голос, будто выдавал государственную тайну. — Если в кустах спрятаться, всё видно. Всё-всё.
Тётя Клава была соседкой деда, ей, наверное, было за шестьдесят. Высокая, с широкими бёдрами и тяжёлой грудью, она всегда носила цветастый платок, завязанный под подбородком, и длинные юбки, которые не скрывали её крепкой фигуры. Я пару раз видел, как она таскает вёдра с водой, и даже в её возрасте её тело выглядело сильным, как у молодой, — только кожа на руках была чуть дряблой, да морщины вокруг глаз выдавали годы. Её голос, хрипловатый и тёплый, всегда звучал с какой-то материнской заботой, но в тот момент я вдруг представил её без платка, без юбки, и щёки у меня загорелись.
— Ты серьёзно? Подсматриваешь за ней? — я почувствовал, как кровь прилила к лицу, а в животе что-то сжалось.
— А то! — Витька выпятил грудь, его веснушчатое лицо сияло от гордости. — У неё такие… ну, знаешь, всё большое. И она, когда моется, не торопится. Можно смотреть, сколько влезет.
Я засмеялся, пытаясь скрыть смущение, но внутри всё перевернулось. Витька был младше, но в таких делах казался опытнее. Я, конечно, фантазировал иногда — особенно после того, как случайно увидел, как мама переодевается в спальне, и её голые бёдра на миг мелькнули в полумраке, — но подсматривать так нагло, да ещё за бабушкой… Это было что-то новое, неправильное, но от того ещё более манящее. Мой писюн шевельнулся в штанах, и я отвернулся, делая вид, что мне всё равно.
— Пошли, — Витька потянул меня за рукав, его зелёные глаза блестели от азарта. — Успеем до того, как она придёт.
Мы пробрались через заросли крапивы, её листья жгли голые ноги, и спрятались в кустах у бани. В воздухе пахло нагретой травой и дымом из трубы, а где-то вдалеке скрипел колодец. Витька показал мне щель в деревянной стене, чуть выше уровня глаз, — узкую, но достаточно широкую, чтобы разглядеть всё внутри. Я присел,
Наша Маша