приглядываясь, но в бане было темно, только пар вился под потолком. Витька толкнул меня локтем, его худые плечи блестели от пота:
— Жди, сейчас начнётся представление.
Через несколько минут послышались шаги. Тётя Клава вошла в баню, неся ведро с водой, её длинная юбка колыхалась в такт шагам. Мы затаили дыхание, прижавшись к земле, чтобы нас не заметили. Она закрыла дверь, и вскоре послышался плеск воды и скрип лавки. Я прильнул к щели, стараясь не дышать, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Внутри было жарко, пар поднимался к потолку, а свет от маленького окошка падал прямо на тётю Клаву. Она сняла платок, и её седые волосы, обычно спрятанные, рассыпались по плечам, длинные и чуть волнистые. Потом она стянула платье, оставшись в просторной нижней рубахе, которая обтягивала её пышные формы, как вторая кожа. Я замер, чувствуя, как кровь приливает не только к щекам, но и ниже. Витька рядом сопел, его рука уже тёрлась о ширинку.
— Видишь? — прошептал он, его голос дрожал от возбуждения. — Сейчас рубаху снимет, смотри, не моргай.
И правда, тётя Клава подняла руки, стягивая рубаху через голову. Её груди, большие и тяжёлые, слегка покачивались, когда она наклонялась за мочалкой. Кожа у неё была бледная, с россыпью мелких родинок, а соски — тёмные, крупные, напряжённые от горячего воздуха. Я никогда не видел ничего подобного так близко, и мой писюн запульсировал в штанах, натягивая ткань. Я хотел отвернуться, но не мог — её тело, такое настоящее, такое запретное, притягивало, как магнит. Тётя Клава повернулась к нам спиной, намыливая свои широкие бёдра, и я увидел её попу — большую, с ямочками на боках, и тёмную полоску между ягодицами, чуть ниже которой проглядывала заросшая волосами щель, влажная от пара. Витька рядом уже не скрывал, что дрочит, его рука двигалась быстро, а дыхание стало хриплым. Я тоже не выдержал, сунул руку в карман и начал тереть свой стояк через ткань, чувствуя, как он истекает смазкой. Когда тётя Клава начала поливать себя водой из ковша, её тело заблестело, капли стекали по её груди, по животу, по бёдрам, и я почувствовал, как в штанах становится мокро. Несколько горячих капель брызнули, и я отшатнулся, тяжело дыша, сердце колотилось, как после бега.
— Класс, да? — Витька ухмыльнулся, вытирая руку о траву, его веснушчатое лицо пылало. — Я ж говорил, она того стоит.
С того дня мы с Витькой стали охотниками за такими моментами. Он знал все укромные места в деревне: где тётки стирают бельё у реки, кто моется в бане, кто приседает за кустами. Но тётя Клава оставалась нашей любимой. Её банные субботы стали ритуалом, и каждый раз я возвращался домой с горящими щеками и новыми фантазиями, которые крутились в голове, пока я лежал на скрипучей кровати в дедовой комнате, слушая, как сверчки стрекочут за окном.
На следующей месяц всё изменилось. Витька, с его растрёпанными русыми волосами и дерзкой ухмылкой, рассказал, что тётя Клава однажды заметила, как он подсматривает, но вместо того чтобы отругать, просто улыбнулась и сказала: "Смотри, не обожгись, малец". Это его раззадорило. Он начал хвастаться, что однажды помог ей дрова колоть, и она разрешила ему зайти в баню, чтобы сполоснуться.
— И что? — я не верил своим ушам, хотя в животе уже заворочалась зависть.
— А то! — Витька закатил глаза, его веснушки запрыгали от восторга. — Она мне мочалку дала и говорит: "Потри мне спину, Вить". Я чуть не обалдел! Её спина такая мягкая, тёплая… А титьки прямо
мечты сбываются 2