тогда Кучер предложил... ну вы, я думаю, поняли. Процесс пристраивания банана, сопровождавшийся диким стыдом быть разоблаченным в столь экзотичном воровстве, был прерван звуками российского гимна.
Сонный Колян какое-то время хлопал лапой по тумбочке, пока наконец не схватил ускользавшую мобилу и не вырубил будильник. После он аккуратно выполз из-под меня (ишь, терпел всё это время мою посапывающую тушку!) и столь же бережно вывинтил палец, не избежав, впрочем, неприличного чавка.
— Завораживающе, - произнес Кучер, глядя, кажется, прямо туда.
Это было настолько некучеровское слово, что я проснулся.
— Ты ебучий изврат, Коль, - сказал я, чтобы как-то компенсировать ни с хуя взявшийся высокий штиль Коляна, - это дырка в жопе, американцы ей ругаются, а ты тут нюни какие-то пидорские распускаешь...
— Это божественная дырка в роскошнейшей жопе, - сквозь смех прохрюкал Кучер, не отрекшись, впрочем, от дурацкой высокопарности, - вот век бы на нее глядел!
Кучер потерся щетиной о мои сонные булки.
— Вряд ли бы ты гляденьем ограничился, - проворчал я.
— Терплю же пока, - засмеялся Колян, - надо ведь насладиться зрелищем, пока она еще...
— Пока она еще что?
— Пока она еще дырка... - прошептал Кучер, разведя мои батоны, - вот она дырка... а ты лежи, куда бежать-то... вот она уже дырочка, а вот...
— Чего? - спросил я, глядя через плечо.
— Всё, закатилось солнышко, - с довольной улыбкой произнес Колян, - вот она уже точечка.
Он коротко клюнул меж половин губами.
— У тебя хуй стоит, Коль, - констатировал я, слезая с кровати.
— Обычная утренняя эрекция, - парировал Кучер и, обойдя меня на повороте, первым проскользнул в душ.
* * *
С работой мы управились буквально за пару часов, так что впереди оставался почти целый день и мы с Кучером прошвырнулись по рынку, где домовитый Колян затарился завернутыми в ярко-зеленые листья пирожками, жареным на углях поросенком, больше похожим на крысу-переростка и авоськой наливных яблочек. Из всего ассортимента напитков Кучер выбрал водку, хоть она и стоила втрое дороже рома - видимо, он уже сбил охотку к экзотике и заностальгировал. Я не мешал ему проявлять хозяйственность, иногда лишь беззлобно подъебывая, если он слишком рьяно торговался.
Впрочем, торговался он, кажется, больше из желания поспорить, взбивая горячий воздух волосатыми ручищами, чем из жадности - похожей на обугленную головешку бабушке, торговавшей самодельными сладостями, Кучер строго запретил давать ему сдачу.
Нагруженные снедью, мы ввалились в нехорошо кашляющий автобус, забрались на заднее сиденье и через минуту я уснул на кучеровском плече, пахнувшем мылом, потом, дезиком - всем тем, что составляло неповторимый колянов букет. Проснувшись уже у отельчика, я открыл глаза и увидел, как Колян довольно и таинственно улыбается.
Пока мы шли до номера, Кучер был неебически галантен - один тащил нашу поклажу, умудряясь при этом придерживать двери и пропускать меня вперед, говорил двусмысленные комплименты и вообще излучал энергию довольного жизнью и уверенного в себе самца. Захлопнув дверь номера, он врубил на телеке какой-то музыкальный канал и задвигал бедрами под румбу, умудряясь на ходу раздеваться. Я наблюдал за ним с любопытством - вот уж не подумал бы, что Колян способен танцевать с такой чувственностью. Мне всегда казалось, что мужики кучеровского типа, такие начавшие уже помаленьку седеть пацанчики, выражают себя в танце максимально сковано - переминаются с ноги на ногу с грацией деревянной куклы, а то ведь кто-нибудь может подумать, что они недостаточно мужественны и всё - конец их пацанскому реноме. Кучер же летал по комнате радостным стрекозлом, вращая тазом не хуже бразильской стриптизерши и артистично срывая с себя носки. Под конец танца он
Буря в пустыне (отрывок из "Империя Зла")