Каждую экзекуцию Кучер предварял преувеличенно строгим описанием моей оплошности и в какой-то момент я полностью включился в игру: картинно робел, стоя на четвереньках и повиливая попой, шептал "ну пожалуйста, не надо", ахал и ойкал и чувствовал, как содержимое моих малиновых трусишек стремительно влажнеет. По окончании последней сессии Кучер не удержался, стянул с меня труселя, обхватил ноги, оторвал мои коленки от днища и стал целовать жопу так, что я уж подумал, что поцелуями дело тут не кончится.
— Нафигатор, дурак ебливый, что ты делаешь, не дам я тебе в жопу, и не думай, ну хочешь, отдрочу тебе, чтоб ты успокоился?..
— Если только в ротик себе отдрочишь и проглотишь, тогда отпущу, - страстно прошептал Кучер, умудряясь одновременно говорить и продолжать покрывать мой порозовевший от шлепков зад влажными поцелуями.
— Ты совсем совесть потерял, чудовище? Не буду я ничего глотать...
— Будешь, - прохрипел Кучер и попытался перегруппировать нас так, чтобы исполнить эту свою угрозу.
— Не буду, гад бесстыжий, - сопротивлялся я.
Однако остановили пылкого потомка конокрада вовсе не призывы к совести - мы просто наебнулись, вернее лодка, уставшая терпеть бесчинство, при очередной атаке Кучера критично накренилась и выплюнула нас за борт, слегка зачерпнув воды.
Я всплыл первым, что дало мне возможность услышать, как хохочет под водой Колян.
Потом мы плавали прямо в одежде, дурачились и смотрели в звездное небо, вместе "ловили сбежавших карасиков", которые нередко оказывались в моих джинсах сзади и в штанах Кучера спереди, болтали о всяком разном и смеялись непонятно от чего.
* * *
Пока Кучер разводил костер, я через "поиск по картинке" гуглил наловленную рыбу, дабы отбраковать несъедобных. Фотки, снятые в темноте, делали этот метод не слишком совершенным - выскакивали змеи, ящерицы, а один раз даже чихуахуа. Всё же, отпустив двух самых подозрительных, я отдал добычу Кучеру, который тут же стал методично отсекать им бошки и скрести чешую своим незаменимым перочинным ножом.
Переодевшись в свои сухие штаны, предусмотрительно положенные Коляном в сумку и в его толстовку (сам Кучер благородно отказался от нее, сказав, что просохнет и так) я устроился на чурбачке поближе костру и блаженно смотрел сразу на три бесконечно прекрасных действа: на то, как плещется океан, как разгорается костер и как шустрит Кучер. Кастрюлька, чье происхождение он отказался со мной обсуждать ввиду, как я догадываясь, некоторой криминальности оного, уже начала побулькивать.
— Коль, а ты чего неженатый до сих пор, ты ведь старый уже. Другие вон к сорокету по нескольку детишек настрогали, - сказал вдруг я.
Кучер посерьезнел и отлепил с носа приставшую к нему чешуйку. Какое-то время он сидел молча, видимо, решая про себя, говорить об этом или не стоит.
— Был я женат. И дети у меня есть... ну дитё то есть. Дочка, - пояснил он.
— Разбежались, потому что ты у нас такой Казанова? - спросил я, чувствуя, что неожиданно задел непростую для Коляна тему. - А с дочкой общаешься?.. Как зовут?
Было удивительно, что у Кучера, такого открытого всем простака, есть, оказывается, какие-то тайны.
— Верочкой зовут. Не общаюсь, - резко ответил он. - Луковицу подай мне, в сумке в бумажке завернутая лежит.
Мы молчали. Кучер отрывисто крошил в уху лук.
— Я потом тебе расскажу, ладно? Такая ночь хорошая просто, - сказал наконец Кучер. - Плесни там, что осталось.
* * *
Не смотря на мои протесты, без погашенной в кастрюльке головешки завершать готовку Кучер отказался - головешка была торжественно воткнута в середину кастрюльки, уха забурлила, аромат горелого дерева, смешиваясь с ароматами "карасиков" поднялся прямо к звездам. Довольный Колян распределил кушанье
Шла Марина по бульвару (Окончание)