Николай двигался быстрее. В комнате слышались только их стоны, влажные хлопки, скрип дивана. Остальные сидели, загипнотизированные — никто не осмелился двинуться.
Николай склонился к Насте, зашептал ей в ухо:
— Ты моя. Пусть смотрят. Мне плевать. Я хочу, чтоб они видели, как ты таешь на мне.
Настя выгнулась сильнее. Она действительно таяла. Он чувствовал, как она сжимается, как внутри её начинается дрожь.
— Я... кончаю... Коля... боже... — прошептала она, и задрожала под ним.
Он продолжал — до конца, до рывка, до момента, когда сам зарычал и вогнал себя в неё до упора. Её имя сорвалось с его губ — хрипло, с надрывом.
Когда всё затихло, Николай выпрямился. Настя лежала, вся дрожащая, грудь её вздымалась, бёдра ещё пульсировали. А по комнате — тишина. Густая, липкая, электрическая.
Он огляделся.
Семён — молча, с каменным лицом. Толян — в ступоре, с выпученными глазами.
Он усмехнулся краем губ.
Фантазия сбылась. Но не с той, с кем он представлял.
А может — с той, с кем надо.
Алёна за всё это время не издала ни звука. Не двигалась. Только смотрела.
Сначала — на то, как Настя встаёт с колен перед Толяном. Как она подходит к Коле, опускается перед ним, как будто так и должно быть. Как Николай смотрит на неё. И говорит:
— Я хочу. Но только с собой.
И тогда всё изменилось.
Словно кто-то вырвал у неё что-то важное. Ту самую роль, то самое место. Место рядом с ним.
Когда он вошёл в Настю, уверенно, с жаждой и властью, Алёна не могла оторвать взгляд. Но возбуждение исчезло. Вместо него в теле росла пустота.
Сердце стучало — глухо, в ушах. Щёки пылали, но не от стыда. А от того, что её... вычеркнули.
Глаза застекленели — как у человека, который смотрит на свою жизнь со стороны, как на фильм, где героиня вдруг становится второстепенной.
Когда Николай зашептал Насте, когда держал её так, как держал когда-то Алёну — внутри всё обрушилось. Волна ревности не закричала. Она прошла молча, как яд, разъевший изнутри.
"Он больше не смотрит на меня. Не тянется. Не хочет. Его фантазия сбылась. Только не со мной."
Алёна почувствовала, как грудь сжалась, как в животе провал. Всё тело — напряжённое, словно готовое вырваться, но не знающее, куда. Кулаки сжаты. Ногти вонзились в подлокотник кресла. Но лицо оставалось почти без эмоций — только глаза выдали всё.
Пустые. Блестящие. Как стекло.
И в них отражалась картина: Николай, двигающийся в Насте. Его рука на её бедре. Его дыхание. Его... больше не с Алёной.
Алёна всё ещё сидела, не двигаясь. В глазах — стеклянный блеск, внутри — гул. Она больше не слышала стоны Насти. Не чувствовала жар от недавнего возбуждения. Всё это растворилось, как сон. Осталась только пустота. Только Коля, его руки, его тело — не в ней. В другой.
В этот момент Толян повернул голову.
Он тоже заметил её взгляд — прикованный, болезненный. В нём не было похоти. Только тоска. И что-то... сломанное.
Толик криво усмехнулся, поправляя себя в шортах — его член всё ещё стоял, налитый, но лицо было уже другим. И голос — с ленцой, почти с насмешкой:
— Что, Лен... тоже хочешь? — он прищурился. — Ща... помогу тебе.
Он поднялся, не торопясь, походка лениво-уверенная. Подошёл к ней сбоку, нагнулся, и чуть насмешливо, но с явной готовностью добавил:
— Ты ж у нас без отказу, да? Или теперь тоже в стекло застывать любишь?
Алёна вскочила, но не ушла.
Толян замер на полушаге — готовый к отпору, к оскорблению, к «уйди». Но её губы дрогнули... и не сказали ничего. Только глаза
Сначала не хотел ехать-2