хотя бы внешнюю защиту, но по тому, как сжались её плечи и как взгляд то и дело скользил в сторону края стола, было ясно — спокойствия эта близость не приносила.
Николай сидел ровно, спина напряжена, движения размеренные, но в глазах — та самая тяжёлая сосредоточенность, которую он даже не пытался скрыть.
Настя устроилась напротив них, вольготно откинувшись на спинку стула, нога закинута на ногу, взгляд — открытый, чуть насмешливый, пальцы лениво поглаживали край бокала, будто играючи.
Семён занял место между ней и Алёной — сел широко, плечом почти задевая спинку Алёниного стула, в руках держал бутылку, движения неторопливые, уверенные, в голосе звучала всё та же ленца, но в каждом взгляде сквозил совершенно явный интерес ко всему, что происходило вокруг.
— Ну что, за встречу? — первым заговорил он, налил коньяк, разлил по рюмкам. — Время у нас сегодня как раз для хорошего вечера.
Голос был низкий, чуть хриплый, лениво обволакивающий, слова произносились неторопливо, с лёгким нажимом на интонации.
Настя первой подхватила, улыбнулась, потянулась за рюмкой:
— Конечно, за встречу. Такой вечер упускать нельзя.
Алёна чуть замешкалась, но подхватила рюмку следом, пальцы дрожали едва заметно, взгляд на мгновение встретился с Николаевым, тот кивнул чуть сухо, поднял свой бокал.
Чокнулись, выпили.
Тепло от коньяка медленно разлилось по телу.
Первые минуты говорили о пустяках — про еду, про жару, про городские новости.
Настя вела разговор легко, с тем самым оттенком игривого тона, который был понятен каждому за этим столом, но никто пока не переходил грань.
Семён слушал вполуха, но глаза его играли — скользили по Насте, по её открытому вырезу, по лёгкому изгибу спины, потом незаметно возвращались к Алёне, задерживаясь на шее, на линии плеча, на пальцах, которые нервно поглаживали ножку бокала.
Николай молчал чаще, чем говорил, взгляд его становился всё более острым, но слова он выбирал ровные, без резких всплесков.
Воздух за столом густел с каждым глотком.
Каждое движение становилось чуть более томным, каждая пауза в разговоре — чуть более натянутой.
Коньяк разливался по бокалам медленно, лениво, тягучим янтарным потоком.
Настя, чуть подавшись вперёд, зацепила рюмку тонкими пальцами, локти скользнули ближе к столу, в этот момент её плечо почти коснулось плеча Семёна, который не отодвинулся, а лишь чуть медленнее выпрямился, будто не спеша возвращая себе пространство.
Алёна сидела чуть скованно, но с каждым новым глотком и с каждой новой затяжной паузой в разговоре тело начинало поддаваться — то рука скользнула чуть ближе к бокалу, то нога невольно сдвинулась на несколько сантиметров по полу, нарушая выверенную "границу комфорта".
В какой-то момент, пока Настя рассказывала что-то о своих городских приключениях, с лёгкой усмешкой щурясь, Семён наклонился за бутылкой, и, будто невзначай, его предплечье скользнуло по столу, мягко, почти ласково задело Алёнину руку.
Контакт был мимолётным, но в том, как Алёна чуть дернулась, как пальцы резко сжались на ножке бокала, было ясно — ощутила она это гораздо острее, чем могла бы признаться.
Семён усмехнулся едва заметно, продолжая наливать, взгляд скользнул по её лицу, по щеке, по шее, задержался на несколько лишних секунд.
Настя поймала этот взгляд краем глаза, сделала вид, что не замечает, но в её голосе при следующей фразе появился мягкий, тягучий оттенок:
— Всё-таки у вас тут... ну, очень уютно. Атмосфера прям расслабляющая. Я б в таком месте и не заметила, как вечер... хм... перешёл бы в ночь.
Семён усмехнулся чуть шире, повернулся к ней вполоборота, голос его стал ниже:
— А хорошие вечера... они для того и созданы. Чтобы плавно переходить во что-то... интереснее.
Глаза скользнули в сторону Алёны.
Та сидела с опущенными ресницами, но по тому, как неровно поднималась
Шлюшка братьев