уже не было иронии. Только внимание — к мужчине, который вдруг стал вести.
Все замерли на пару секунд. Было тихо. Даже муха, жужжавшая у банки с огурцами, исчезла.
Николай снял футболку спокойно, без театра. Загар лёг ровно — плечи, грудь, руки чуть темнее живота. Тело — сухое, крепкое, без нарочитых мышц, но в нём ощущалась сила. Живот ровный, жёсткий, под кожей — лёгкий рельеф. Седая полоска волос тянулась от груди вниз, скрываясь в поясе светлых шорт. Он не двигался зря: сел обратно, как был, ровно, выпрямленно. Уверенно. Без показухи.
Взгляд — сосредоточен. Но не напряжён.
Семён снял рубашку медленно. Тело у него было плотное, мужицкое: широкие плечи, тяжёлые руки, грудь с обвисшими мышцами, живот заметный, но не рыхлый. Загар — неравномерный: от футболки и майки, плечи темнее, живот светлый. На груди — густые седые волосы, внизу живот переходил в широкую, лохматую полоску. Он остался в трусах — хлопковых, выцветших, с вытянутой резинкой. Член в них лежал тяжело, вбок.
Семён не позировал, но и не стеснялся — он знал, как он выглядит, и знал, что от него хотят.
Сел широко, вальяжно, налил себе — и сделал глоток молча.
Толик сдёрнул футболку с азартом, будто делал это на спор. Тело у него было щуплое, поджарое, но не спортивное — с резкими плечами, узкой грудной клеткой, тонкими руками. Видно было, что раньше он был сухим и жилистым, но с возрастом это сменилось на смешную несоразмерность: запалые рёбра и при этом — пивной живот, круглый, выступающий. На нём — пятно от соуса или пива, сам он на это не обращал внимания. Трусы были с каким-то детским рисунком — смешные, яркие, явно не новые. В них он сидел развалившись, колени широко, руки на бёдрах.
Настя встала неторопливо. Не из показного кокетства, а потому что ей просто не нужно было спешить. Все и так смотрели. Она подняла руки, стянула платье через голову одним движением — как будто сбрасывала ненужную кожу.
Под платьем — белое бельё, тонкое, гладкое, без кружева, но дорогое. Лиф держал грудь чётко, приподнято. Ткань — полупрозрачная, с лёгким сатиновым блеском. Трусики — из того же комплекта, с тонкими боковыми полосками. Они сидели на ней идеально: подчёркивали изгибы бёдер, талию, линию живота.
Настя не теребила волосы, не прикрывалась руками. Просто выпрямилась, провела ладонью по бедру — и села обратно. Она не играла в скромность. И не играла в вызов.
Она просто знала, как на неё смотрят. И позволяла это.
Алёна встала последней. Чуть медленнее, чем надо. Словно боролась с собой — сделать это быстро или аккуратно. В итоге просто потянула платье вверх, через голову. Волосы чуть растрепались, прядь упала на лицо.
На ней — светло-бежевое бельё. Лиф с тонким кружевом по краям, грудь в нём тяжёлая, чуть распирает ткань. Трусики — с завышенной талией, из мягкого материала. Чистые, простые, но в этой простоте — какая-то домашняя, взрослая сексуальность. Без позы.
Фигура — мягкая, с бёдрами. Не спортивная, но очень живая. Грудь — настоящая, чуть подрагивает при движении. Видно, что она нервничает — сжимает руки, делает вид, что не замечает взглядов. Но щёки — розовые, дыхание — чаще.
Она села молча. Опустила глаза.
И в этом молчании — сказала больше всех.
Семён смотрел прямо. Без улыбки, без слов. Его глаза скользнули по Насте — от ключиц до колен — не спеша, как будто он уже имел на это право. Потом — на Алёну. Там задержался. Взгляд стал глубже, тяжелее. Ничего не сказал, но пальцы его чуть сжались на стакане. Он помнил, как
Терапия