Я двадцать лет ходил по канату в Цирке дю Солей (Cirque du Soleil). Хедлайнер (наиболее привлекающий внимание публики участник представления, концерта, фестиваля, имя которого стоит в заголовке афиши. П.П.). Специалист по подбору актеров. Парень, которому ты доверяла, поймал тебя за запястье в воздухе и не отпустил. Я родился в этой жизни, артист во втором поколении, вырос на меловой пыли и мозолях. К десяти годам я мог пристегиваться с завязанными глазами. К двадцати трем я уже летал по ночам под огнями Вегаса. Меня называли "якорем". Не потому, что я был тяжелым, а потому, что я удерживал всех на месте.
Это должно было длиться вечно. Сцена. Ритм. Она.
Анка Василе (Anca Vasile) была моей женой. Воздушная гимнастка. Звезда. Воплощение природы. Мы вместе смогли что-то создать: действия, доверие, целую фантазию. Пока доверие не дало трещину. И сказка превратилась в обыденность, в которую я перестал верить.
Тогда, когда я увидел ее с кем-то другим-
Глава - "Выше всех"
(От первого лица: Жюльен)
Это должен был быть обычный осмотр. Последний проход перед выходом на сцену. Я проделывал это тысячу раз. Ботинки на стальной подошве. Глаза вверх. Ремни безопасности отстегнуты, так как я больше доверяю своим ногам и навыку, нежели снаряжению. Провода между подиумами, словно вены, пронизывали потолок, и я двигался по ним, используя мышечную память. Никакого освещения. Никакой публики. Только скрип натянутой проволоки и слабый запах канифоли и меловой пыли.
На полпути я увидел их. Сначала уловил просто движение. Две фигурки за пределами освещения. Я подумал, что это монтажник и воздушная гимнастка проверяют что-то напоследок. Такое случается постоянно. Но в тот момент, когда я тихо ступил на верхнюю площадку и посмотрел вниз, я рассмотрел их. Это была Анка. Моя жена. Ее руки на груди Лео. Его губы на ее. Их тела прижаты друг к другу, как будто они были одни в мире.
Они были двадцатью футами ниже, рядом с точкой крепления вспомогательной подъемной линии. Достаточно близко, чтобы их можно было увидеть, если знать под каким углом смотреть. Я не издавал ни звука. Не сжимал поручень крепче. Не дышал слишком тяжело. Вместо этого я осмотрел крепления. Проверил распределение веса. Зафиксировал смещение натяжения. Я делал свою работу. Даже когда мир подо мной накренился, я продолжил работать. Одна точка крепления. Один провод. Один вдох за раз.
Люди думают, что разбитое сердце издает шум. Звон бьющегося стекла. Вопль. Гром. Но для меня это было похоже на звук защелки, вставшей на место. В завершении всегда следует щелчок. Вы либо слышите его, либо нет. Я услышал.
Я спустился вниз, прячась в тени, избегая попадания в лучи прожекторов. Я прошел в десяти футах (3 м.) от них. Они даже не посмотрели на меня. Не почувствовали мое присутствие. Возможно, именно это причинило мне боль больше всего. Как же легко ей было забыть, что это я был частью ее мира. Этой сцены. Как будто меня уже подменили. И в спектакле, и в ее жизни.
Вернувшись в мастерскую, я оттер смазку с рук, как будто это могло смыть и предательство. Я не плакал. Я не кричал. Я просто просидел в тишине почти час. Затем я зарегистрировал свой отчет о проверке линии и поднялся в офис продюсера с заявлением о переводе в руках.
Фрэнк Дилейни (Frank Delaney), шоураннер (исполнительный продюсер в американском шоу-бизнесе. П.П.) и организатор всех катастроф среднего уровня, поднял взгляд от своего эспрессо и моих бумаг и нахмурился. "Монреаль?" - спросил он, моргая. "Ты серьезно?"
Школьный врач