масштаб задачи. "Ольга - не человек, а система, - думает он, сжимая эспандер до боли в сухожилиях, - она десятилетиями строила этот ад, оттачивала каждую пытку, каждую психологическую ловушку. Я лишь начал свой путь, а она уже давно на вершине пищевой цепи". Воспоминания о Вере всплывают неконтролируемо: сначала та Вера, что смеялась над его глупыми шутками на кухне их первой квартиры, потом - та, что смотрела на него пустыми глазами из экрана ноутбука, с розовыми прядями и кольцами в губах. "Разве это вообще была она? Или Ольга просто вскрыла то, что всегда пряталось под тонким слоем приличий?" - этот вопрос грызет его по ночам. Он представляет, как Ольга, теперь уже связанная и беспомощная, проходит через те же унижения: ее гордую шею сгибают под тяжестью ошейника, ее идеальный макияж размазывают по лицу чужие ладони, ее собственные приемы обращаются против нее. Но тут же ловит себя на мысли: "А что, если я стану таким же монстром? Если для победы мне придется опуститься до ее уровня?" Тренировочный нож в его руке описывает смертельную траекторию в воздухе - этот удар должен был попасть Ольге в горло, но Вадим вдруг понимает, что хочет не просто убить, а заставить ее почувствовать то же, что чувствовала Вера. То же, что чувствует он сейчас. В спортзале, среди запаха пота и металла, его осеняет страшное прозрение: "Ольга уже победила. Потому что теперь я думаю как она".
Но Вадим думал о Вере Не той, что смотрела на него с экрана, с губами, растянутыми в похабной улыбке, а той, что когда-то строила карьеру, сводила балансы и смеялась над его шутками за бокалом вина.Она открыла свою студию красоты в 28 лет — не на папины деньги, а на сбережения с трех работ. Помнишь, как гордилась, когда купила тот черный Mercedes? Не новенький, но свой. Парковала его под окнами салона, и клиентки шептались: "Вот это девушка знает толк в стиле".А потом Тело, которое больше не принадлежало ей. Имя, стёртое до клички. Взгляд, в котором не осталось ничего, кроме пустоты.
Вера рожает в подвале борделя
без врачей, на грязном матрасе, пропитанном потом, кровью и остатками чужих тел. Ольга, ухмыляясь, лично принимает роды, снимая всё на три камеры:
— "Естественные роды нашей лучшей девочки! Премьера уже сегодня ночью."
Крики тонут в грохоте соседней комнаты — там, за стеной, продолжается развлечение клиентов. Всё идёт по графику. Ребёнка тут же отнимают, а Вере оставляют сухой приказ:
— "Заслужишь — увидишь. А пока работай."
С того дня Вера умерла. Осталась Ласка - дырка, шлюха, говорящая подстилка, жирный кусок мяса с вывернутым ртом. Губы - силиконовые пельмени, вечно припухшие, словно их только что оттрахали. Грудь - два батона с водой, свисающие до живота. Соски вытянулись и потемнели, словно их жевали пьяные подростки. Зато их теперь любят, о них мечтают. Жирная целлюлитная задница Ласки теперь главный фетиш, а не признак увядания. На спине, вместо красивой татуировки, клеймо: "Собственность Ольги", а ниже, прайс на извращения: "Селфи в душе", "Анальный дуплет", "БДСМ ужин". И Ласке нравится читать эти строки, нравится принадлежать кому-то, даже такой суке, как Ольга.
Стыд? Это слово давно стало ругательством. "Нет", "хочу", "больно" - слова, которые Ласка не знает. Есть только "можно" и "надо". Есть жирные хари клиентов, текущие слюной при виде ее тела. Они тычут деньгами, шепчут пошлости, а Ласка смеется. Смеется в лицо, потому что знает - она им нужна, больше, чем они признаются сами себе. Ласка стала их тайной, их слабостью, их грехом.
Жена Оксана