слышным, но каждое слово вибрировало в самой душе:
— Денис... ты... Чувствуешь?
Денис, сжав зубы, выгнулся, его голос сорвался в низкий, горловой рык:
— Не останавливайся... блядь... пожалуйста... Я не выдержу, если ты остановишься.
Виктор, продолжая касания, чувствуя, как его собственное тело отзывается, выдавил из себя:
— Ты уверен? Обратного пути не будет.
Денис, выгнувшись, почти рыча, не открывая глаз, выдохнул, его голос был полон отчаяния и абсолютного желания:
— Да! Да, Виктор! Хочу тебя... Хочу... Всю жизнь, блядь, хотел, не зная этого!
Виктор, его пальцы уже полностью владели ситуацией, прошептал, его голос был как клятва:
— Я тоже... Ахуенночёсинг.
Денис тихо, почти рыча, застонал, но это был стон чистого, концентрированного удовольствия, стон освобождения и осознания. Он медленно открыл глаза, которые до этого были крепко зажмурены, и посмотрел на Виктора. В его взгляде не было ни осуждения, ни удивления, только глубокое, почти хищное, голодное желание, полное принятия и безмолвное, безоговорочное разрешение. В этот момент, когда их глаза встретились, а тела отзывались друг на друга с такой невероятной силой, они оба, без слов, поняли свою истинную природу, свою сексуальность, свое общее, глубокое желание. И оба, одновременно, осознали: они геи. И они нашли друг друга.
Виктор, не отрывая взгляда, медленно, словно зачарованный, наклонился. В воздухе замерла тишина, прерываемая лишь их прерывистым дыханием. И их губы встретились в первом, жадном, долгом поцелуе. Это был поцелуй, который снес все стены, все сомнения, все социальные барьеры и предрассудки. В этом молчании и жарком прикосновении было сказано больше, чем тысячи слов. Это было то самое "не совсем стандартное" предложение, принятое без единого слова, без единой задержки.
Глава 5: Страдание – Дни Одиночества, Мучительной Тоски и Крах Империи
Следующие дни и недели стали для них обоих настоящим адом.
Денис страдал мучительно. Его роскошный пентхаус, который раньше казался убежищем, теперь стал холодной, пустой клеткой. Еда потеряла вкус, сон не приносил облегчения. Боль в спине, конечно, вернулась, но это была ничто по сравнению с удушающей тоской и стыдом, которые скручивали его внутренности. Он звонил Виктору десятки раз в день, но массажист просто не брал трубку. Денис приезжал к его кабинету, стоял у дверей, часами, под дождем и ветром, но Виктор просто не открывал, игнорируя стук. Его деньги, его власть – всё оказалось бесполезным перед лицом одной оскорбленной души. Он чувствовал себя ничтожным, жалким, идиотски слепым. Его проигнуссинг со стороны Виктора был невыносим.
Телефон вибрировал в руке Дениса, он снова и снова набирал знакомый номер, но в ответ лишь тишина. Наконец, после бесконечных гудков, в трубке раздался короткий, холодный щелчок, и затем – длинный, равнодушный гудок.
— Виктор, пожалуйста, ответь! — голос Дениса срывался на хрип. — Я знаю, что я натворил! Я... я не могу без тебя! Мой мир рушится, и ты – единственное, что имеет смысл! Я, блядь, умоляю тебя!
(Тишина на том конце, затем короткий гудок. Виктор кладет трубку, его лицо потимнелинг, но Денис этого не видит. Он лишь слышит этот обрывающийся звук, как приговор.)
И в этот самый момент, когда Денис был на эмоциональном дне, пришел новый, сокрушительный удар. Его бизнес-империя, построенная на рискованных сделках и сомнительных связях, начала рушиться. Один за другим сыпались контракты, партнеры отворачивались, банки требовали возврата долгов. То, что раньше казалось незыблемым, рассыпалось в прах. Грандиозные проекты оборачивались грандиозными убытками. Его привычный мир, построенный на власти и деньгах, исчезал прямо на глазах.
Он ходил по своему опустевшему пентхаусу как тень, его обычно безупречная одежда была помята, глаза ввалились, а на лице застыло выражение глубокой, неизбывной тоски и паники. Он был разорен
Каникулы в Калифорнии