она. — Я имею в виду дочерей моих друзей. Некоторые из этих девочек просто ужасны. Или это я старею? Как ты думаешь, я старею, Маргарет?
Миссис Хоули возражает.
— Ну что вы? Ни вы, ни я!
Леди Олдершоу смеется, и рассказывает о предстоящей вечеринке в своем загородном поместье.
— Друзья Генри мне надоели. Я всегда приглашаю достаточно людей, чтобы отвести их от пагубного влияния. Вы придете, Маргарет?
— Безусловно!
— А теперь позвольте мне спросить о Клариссе. Что за человек ее муж?
Они разговаривают о моем супруге, потом говорят обо мне — о договоренностях с Найджелом, о моем присутствии в доме Хоули, о моей семье. Меня никто не спрашивает, на все вопросы хозяйки дома дает ответы миссис Хоули. Я рассматриваю группу статуэток, эту компанию влюбленных в лесу средней полосы — расписных фарфоровых девушек в сопровождении своих супругов, — затем маленькие золотые часы с филигранным основанием, на которых играет солнечный свет, и потягиваю чай. Мне хотелось бы находиться в другом месте, но, увы, сейчас я здесь. Миссис Хоули продолжает говорить, рассказывает о моем синем корсаже, описывает текстуру моей плоти. Леди Олдершоу это забавляет.
— А что думает Артур?
— Для игр с ней у него есть свое время.
— Смею предположить, что да. Вы находите, что он от нее без ума?
— Иногда мне кажется, что да.
Хозяйка дома заразительно смеется.
— Весьма уместно, Маргарет. А что насчет вас? Вы тоже сведены ею с ума?
Миссис Хоули раскрывает все, рассказывает о каждом из всех моих покорных подчинений, обо всех моих хитроумных любовных уловках. Мне становится невыносимо, я не могу этого слушать, чувствуя, как с громким стуком бьется мое сердце.
— Она любит получать удовольствие, — заключает миссис Хоули.
Леди Олдершоу улыбается мне своими умными, всепонимающими глазами, в которых стоит веселье.
— Я бы хотела увидеть ее сейчас, — произносит она. — Позвольте мне взглянуть на нее.
Так вот в чем дело! Миссис Хоули приказывает мне раздеться. Сначала я притворяюсь, что не понимаю, о чем идет речь, и мои конечности начинают мелко дрожать от такого притворства. Потом я отказываюсь, говорю, что это невозможно; что я не потерплю такого, что я не смогу такого вынести. В моем голосе слышится мольба — эта огромная гостиная вдруг стала тесной, мне становится страшно. Миссис Хоули настаивает, ее тон непреклонен, губы сужаются в твердую, упрямую черту. Она не потерпит моего неповиновения, и приказывает мне еще раз. Я ничего не отвечаю, и ничего не делаю — просто сижу, застыв, сжимая в руках чашку с чаем.
— Она отказывается, — говорит леди Олдершоу.
— Что ж, пусть будет так, — отвечает миссис Хоули.
Вызываются две горничные, им велено раздеть меня. В их глазах стоит только тупоумие. Моя чайная чашка забирается, я вынуждена подняться. Лучи Солнца уже зашли за статуэтки, только золотые часы кажутся горящими. Меня трясет, когда я занимаю свое место, но ко мне уже тянутся деловитые руки служанок. Такие одинаковые, как и руки у любых слуг. В одном из зеркал я вижу свое изображение, свое лицо, шею и плечи. С меня снимают корсет, потом камизу. В зеркале появляется моя грудь. Я обнажена перед ними, перед их глазами — глазами леди Олдершоу и миссис Хоули, глазами служанок. Глазами всех женщин в комнате, которые по-прежнему одеты.
Горничные уходят, тихо ускользают, исчезают, дверь за ними закрывается. Миссис Хоули что-то говорит хозяйке дома. Я не смотрю на них, глядя вместо этого в зеркало. Но тут моя покровительница обращается ко мне — от меня требуют повернуться к ним своим лицом, своей грудью и мохнаточкой. Леди
Возбуждающее приключение