наблюдать. Лица были размытыми, но детали проступали. Женщина, лет 25–30, была красива: большие голубые глаза, полные легкого страха, тонкий нос и пухлые губы, слегка дрожавшие. Ее кожа сияла чистотой, а тело — подтянутое, с длинными ногами в черных чулках и округлой грудью — вздымалось от учащенного дыхания.
Петр был ее противоположностью. Комбинезон болтался на нем, скрывая толстый живот. Его руки, грубые, с мозолистыми пальцами, покрытыми грязью, казались непропорционально большими. Лицо — красное, изрезанное морщинами, с жадными глазами — блестело в полумраке.
Внезапно Петр шагнул к ней, и я понял, что он перешел к действиям. Ее голос — слабый, с ноткой притворного протеста — еле пробился сквозь музыку:
— Прошу, не надо... Отпустите...
Ее мольбы звучали неубедительно, и Петр, ухмыляясь, схватил ее за плечи, прижав к верстаку. Ее спина слегка выгнулась, но сопротивление было слабым — она лишь слегка уперлась ладонями в его грудь. Его рука сжала ее грудь, сминая ткань кофты, оставляя красные следы. Она тихо вскрикнула, но ее тело не напряглось, а пальцы лишь слегка сжались. Петр придавил ее своим весом, его пальцы впились в ее грудь с жадностью. Она извивалась, но движения были вялыми, почти театральными.
Он рванул ее юбку вверх, обнажая стройные бедра и черные трусики. Одним движением он сорвал их, отбросив в сторону, и я увидел ее интимную зону — аккуратную, с легким пушком светлых волос. Она слегка сжала ноги, но тут же расслабила их, позволяя Петру раздвинуть их. Он расстегнул комбинезон, и его член вырвался наружу — толстый, с вздувшимися венами, багровый от возбуждения. Он дышал тяжело, готовый к действию.
Я стоял, не в силах отвести взгляд. Во мне боролись возбуждение от этой сцены и отвращение к грубости Петра. Ее притворное сопротивление сбивало с толку, но жалость к ней все же резала сердце. Мысль о вмешательстве мелькнула, но ноги не двигались. Запах бензина душил, свет лампы мигал, а шины в углу молчаливо наблюдали.
Я прижался лбом к запотевшему стеклу, чувствуя, как сердце колотится, словно пойманная птица. Сквозь мутное окно, покрытое пылью и разводами, сцена разворачивалась с жестокой ясностью. Скрип полки с ржавыми болтами и шорох ветра, шевелящего старый календарь, создавали зловещий фон. Женщина, чья хрупкая фигура казалась чужой в этом кошмаре, лежала грудью на капоте нашей машины. Ее светлые волосы, еще недавно уложенные, теперь были растрепаны, а часть их была намотана на кулак Петра. Он тянул ее голову назад, заставляя спину выгнуться, обнажая тонкую талию и упругие ягодицы, обтянутые чулками. Ее хрупкость подчеркивала его грубую силу.
Петр возвышался над ней, его массивная фигура казалась угрожающей в тусклом свете лампы, свисавшей на облезлом проводе. Его лицо, покрытое щетиной, искажалось в похотливой гримасе, глаза жадно шарили по ее телу. Он облизывал губы, словно хищник. Комбинезон, заляпанный маслом, висел мешком, но был распахнут, обнажая член — огромный, с багровой головкой, блестящей от возбуждения. Он покачивался, пока Петр терся им между ее ягодиц, то появляясь в свете, то скрываясь в тенях.
Женщина тихо всхлипывала, ее пальцы с маникюром слегка цеплялись за капот, но сопротивление было слабым. Ее юбка, задранная до талии, открывала ноги в чулках и ягодицы, между которыми виднелись трусики, едва прикрывающие промежность. Ее половые губы, розовые и влажные, блестели, выдавая возбуждение. Петр сжал ее ягодицу, его пальцы впились в кожу, оставляя следы. Она вскрикнула, но ее тело осталось податливым.
— Хватит ломаться, — прохрипел Петр сквозь музыку из магнитофона.
— Расслабься, тебе понравится. Еще просить будешь.
— Прошу... не надо... — ее голос дрожал, но в нем сквозила неуверенность.
Как брат с сестрой