ничтожеством. Но сейчас, глядя на происходящее в гараже, я не мог избавиться от чувства вины. Почему я стою здесь, как немой свидетель, пока эта женщина страдает?
Я обогнул гараж, ощущая хруст гравия под ногами, и вернулся к замызганному окну, через которое пробивался слабый желтый свет. Громкая музыка из старого магнитофона заглушала голоса, но я все же уловил приглушенные всхлипы и хриплый голос Петра. Сцена внутри стала еще более жестокой, хотя и не сильно изменилась. Женщина, чья изящная фигура казалась чужеродной в этом грязном гараже, лежала грудью на капоте нашей машины. Ее спина была выгнута под неестественным углом, так как Петр с силой тянул ее голову назад, намотав ее длинные светлые волосы на свой кулак. Ее лицо, искаженное смесью страха и притворного сопротивления, было едва различимо в полумраке: большие голубые глаза блестели от слез, тонкий нос подрагивал, а пухлые губы дрожали, выдавая слабый протест. Ее кожа, гладкая и светлая, лоснилась от пота, а тонкая кофта задралась, обнажая упругую грудь, которая покачивалась в такт его резким движениям.
Петр возвышался над ней, его грузная фигура в засаленном комбинезоне казалась еще более уродливой рядом с ее хрупкостью. Его лицо, покрытое грубой щетиной и пятнами от возбуждения, блестело от пота. Комбинезон был распахнут, и из него торчал его член — массивный, с вздувшимися венами, багровый от напряжения. Головка, крупная и блестящая, выглядела угрожающе, словно предназначенная для разрушения. Он терся ею между ее ягодиц, то показывая свой орган в тусклом свете лампы, то скрывая его, оставляя видимой только эту зловещую головку, которая казалась еще более пугающей в полумраке.
Женщина уже лишилась трусиков — они валялись в углу, смятые и забытые. Ее юбка была задрана до талии, открывая подтянутые ягодицы, округлые и упругие, словно вылепленные скульптором. Черные чулки, плотно обхватывающие ее стройные ноги, подчеркивали их изящество, а между ягодиц виднелась ее интимная зона: аккуратный треугольник светлых волос на лобке и розовые половые губы, слегка припухшие и влажные, выдавая ее возбуждение, несмотря на слабое сопротивление. Она слегка отталкивала Петра кончиками пальцев, ее тонкие руки дрожали, но движения были вялыми, почти символическими.
— Ща я тебя распалю, будет жарко, — прохрипел Петр, его голос едва пробивался сквозь громкую музыку. — Не ломайся, знаю, тебе это нравится.
— Прошу, не надо... — ее голос сорвался на слабый всхлип, слезы текли по щекам, оставляя черные дорожки от туши. — У меня муж...
— Муж? — Петр хмыкнул, его губы растянулись в циничной ухмылке. — Не парься, я не мешаю вашей семейной идиллии. Расслабься, получи кайф.
Он пытался войти в нее, но его член, слишком большой для ее узкого тела, встречал сопротивление. Ее половые губы, нежные и розовые, сжимались, словно препятствуя вторжению. Петр нахмурился, его лицо исказилось от нетерпения. Он рванул ее за волосы, заставляя грудь оторваться от капота, а спину выгнуться еще сильнее, обнажая тонкую талию и ребра, проступавшие под кожей.
— Плюнь, говорю! — рявкнул он, подставляя свою огромную ладонь, похожую на лопату. — Так легче пойдет!
Я не видел, как она выполнила его приказ, но вскоре Петр начал грубо растирать слюну между ее ног. Его толстые пальцы, покрытые грязью и мозолями, втирали влагу в ее промежность, растягивая нежные губы и проникая внутрь. Женщина дернулась, ее тело напряглось, и она вскрикнула:
— Нет! Хватит! Что вы делаете?!
— Трахать тебя буду! — прорычал Петр, его голос сочился животной похотью. Он двинул бедрами, и его член начал проникать в нее. Я увидел, как багровая головка растягивает ее узкое отверстие, медленно входя внутрь.
Не путевые заметки