тело. Она забирала себе самый интимный, последний кусочек меня — мой рот, мои губы, мое дыхание.
Когда она наконец отпустила меня, у меня перехватило дыхание. Губы горели, распухшие еще сильнее. По щекам текли слезы — от недостатка воздуха, от унижения, от невыносимой, извращенной нежности этого жеста.
Она смотрела на меня своими холодными серыми глазами, на губах играла легкая, довольная улыбка. —Теперь ты полностью моя, — констатировала она, проводя пальцем по моей мокрой щеке. — Внутри и снаружи. Иди спи. Завтра Магдалена хочет увидеть наши успехи. Обоих.
Она отпустила меня. Я побрела в свою комнату, пошатываясь на каблуках, касаясь пальцами своих губ. Они все еще хранили тепло и вкус ее поцелуя, смешавшийся со вкусом ее власти и моего полного, безоговорочного подчинения. Это был самый страшный и самый возбуждающий урок из всех. Она забрала себе даже мое дыхание. И я отдала его добровольно.
Следующее утро началось не с привычного «кормления». Вместо этого тетя вошла в мою комнату, уже полностью одетая для выхода, и бросила на кровать пакет от какого-то дорогого бутика.
— Надень это. Сегодня мы идем в салон. Твоя прическа требует ухода, а твое лицо — профессионального подчеркивания.
В пакете было платье. Не домашнее, не то, что можно надеть в четырех стенах. Элегантное, темно-синее, облегающее, с декольте, подчеркивающим накладную грудь, и с разрезом на бедре. К нему шли новые чулки и туфли на шпильке, выше и тоньше предыдущих.
Я надела все это, чувствуя, как шелк скользит по натертой коже, как корсет сжимает ребра, заставляя дышать поверхностно, как каблуки меняют центр тяжести, заставляя выпячивать грудь и ягодицы. Я смотрела на себя в зеркало. Незнакомая, гладкая, кукольная версия меня. Существо, созданное для того, чтобы на него смотрели.
Тетя, оценив взглядом, кивнула. —Сойдет. Поехали.
Дорога в салон была адом. Каждый прохожий, каждая случайная машина казались мне свидетелями моего позора. Я сидела в машине, сжавшись, стараясь не смотреть в окно, чувствуя, как жар стыда заливает щеки под слоем тонального крема, который она заставила меня нанести.
Салон оказался тихим, эксклюзивным местом, где пахло дорогими красками и лавандой. Администратор, улыбающаяся и бесстрастная, отвела нас в отдельный кабинет.
— Полное преображение, — сказала тетя, усаживаясь в кожаное кресло и принимая бокал с шампанским. — Сделайте ее... безупречной.
Ко мне приступили две девушки. Они мыли мои длинные волосы, их пальцы массировали кожу головы, и это было так приятно, что я чуть не расплакалась от этой простой, человеческой ласки. Затем началась работа. Стрижка, укладка, укладка... Мастер ловко орудовал ножницами, придавая прядям форму, укладывая их в мягкие, послушные волны, падающие на плечи и спину.
Затем подошла визажист. Кисточки, спонжи, палитры с тенями и румянами. Она подчеркивала мои глаза, делая их больше, томными, наносила помаду на мои и без того пухлые губы, делая их еще более соблазнительными, ярко-алыми. Я смотрела в зеркало и видела не себя, а красивую, несколько вульгарную куклу.
Тетя наблюдала за всем процессом, как режиссер на репетиции, изредка делая замечания. —Больше румян на скулы. Губы — ярче. Да, именно так.
Когда все было закончено, она подошла ко мне, положила руки на мои плечи и посмотрела на наше отражение в зеркале. Я — размалеванная, с идеальной прической, в дорогом платье. Она — строгая, собранная, властная.
— Прекрасно, — прошептала она, и ее пальцы сжали мои плечи. — Теперь ты готова. Она будет в восторге.
Мы вышли из салона. Я шла по тротуару на своих шпильках, чувствуя на себе взгляды прохожих. Но теперь это были уже не взгляды недоумения или насмешки. Мужчины провожали меня оценивающим, заинтересованным взглядом. Женщины
Страсть не имеет вектора