в прихожей и, глядя в глаза своему всё ещё угловатому, бледному отражению, говорила: «Я — Алёна». С каждым днём голос звучал увереннее. С каждым днём отражение, казалось, слушало внимательнее. Но плоть оставалась непокорной. Ни намёка на округлость на бёдрах, ни болезненной чувствительности в груди. Только лёгкая тошнота по утрам и странная, плавающая отрешённость в сознании.
Но Сергей не позволял опускать руки. После ритуала с зеркалом он вручал мне толстую тетрадь в кожаном переплёте и дорогую перьевую ручку.
«Пиши, — говорил он, и это был приказ. — Опиши себя. Такой, какой ты хочешь быть. В деталях. Каждый день заново».
Первые страницы давались мучительно. Я выводила неуклюжие, корявые фразы: «...чтоб грудь была... ну... как у мамы... чтоб попа круглая...». Он читал это молча, его лицо не выражало ничего, кроме лёгкого презрения.
«Это не описание, — отрезал он на третий день, швырнув тетрадь на стол. — Это бред испуганного подростка. Ты должна видеть это. Чувствовать кожей. Слышать шелест своей юбки. Почувствовать, как твои новые груди покачиваются при ходьбе. Пиши. Как будто это уже случилось».
И я старалась. Я закрывала глаза и вглядывалась в туманный образ, который он создал для меня. И слова потекли иначе.
«...кожа стала мягче, как шёлк, особенно на внутренней стороне бёдер и на животе. Когда я провожу по ней рукой, мурашки бегут за пальцами...»
«...грудь... она небольшая, но очень чувствительная. Соски наливаются и темнеют, когда я замерзаю или когда на меня смотрит Сергей. Я чувствую их тяжесть, когда бегу по лестнице...»
«...бёдра... они стали шире, плавные изгибы от талии вниз. Я ловлю на себе взгляды мужчин на улице, и мне становится тепло и стыдно...»
Я описывала изгибы бровей, форму губ, длину ресниц. Я выписывала каждую деталь будущей себя, как заклинание. И с каждым днём этот образ в моей голове становился всё чётче, всё реальнее. Он начал жить своей жизнью, затмевая бледное отражение в зеркале.
Сергей читал эти записи каждый вечер, сидя в кресле с бокалом виски. Он не хвалил, но и не критиковал. Он просто кивал, иногда проводя пальцем по особенно удачной, по его мнению, фразе. Его молчаливое одобрение было лучшей наградой.
А потом он сообщил новость. Спокойно, будто речь шла о прогнозе погоды.
«Завтра приезжает твоя мама».
Воздух вылетел из моих лёгких. Неделя в его альтернативной реальности была как кокон, отрезавший меня от внешнего мира. Мира, где существовала она. Мама. Елена. Женщина, чьё имя и чью внешность я так жадно пыталась присвоить.
«Она... она всё поймёт?» — прошептала я, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки.
Он отхлебнул виски и усмехнулся своей холодной, всепонимающей ухмылкой.
«Ничего она не поймёт.Увидит своего сына, который немного побледнел и похудел за неделю. Может, спросит, не заболел ли ты. — Он поставил бокал. — А ты будешь вести себя как обычно. Только теперь у тебя есть секрет. Наш с тобой секрет, Алёна».
Он встал и подошёл ко мне, положив руки мне на плечи. Его взгляд был тяжёлым и гипнотизирующим.
«Это будет твоя первая настоящая проверка.Сыграть свою старую роль, помня о новой. Смотреть на неё и знать, что скоро ты станешь её самой красивой версией. Скрывать свою силу под маской слабости. Ты справишься?»
Я посмотрела на него — на своего творца, своего надзирателя и своего единственного зрителя — и кивнула. Страх никуда не делся. Но под ним уже клокотала странная, извращённая гордость. Да, она приедет. И она увидит меня. Но только ту часть, которую мы с ним решим ей показать.
«Я справлюсь, Сергей, — сказала я, и голос не дрогнул. — Я же Алёна».
?Ruined and denial orgasms? или ?Брезгливая? (по реальной истории)