Он говорил всё это, глядя не на Офелию, а куда-то сквозь неё, в заплесневелый угол подвала за её спиной, который резко контрастировал с общей чистотой. А потом его взгляд — острый, сфокусированный — упал на её руку, всё ещё лежавшую на его плече. Он уставился на неё с таким неземным, почти тактильным интересом, что Офелия невольно захотела её убрать.
— Ты знаешь, чего мне сейчас не хватает? — прошептал он, и его дыхание пахло несвежим кофе и горькой желчью.
— Чего? — прошептала в ответ Офелия, загипнотизированная его странностью и гнетущей атмосферой этого склепа. Ее собственный голос показался ей чужим, приглушенным этой поглощающей звуки тишиной.
— Тепла. Живого тепла. — Его глаза, казалось, смотрели куда-то сквозь нее, в пустоту за ее спиной. — Астра всегда грела мне ноги по ночам. Ее дыхание было ровным, как морской прибой. Она ложилась у моих ног точнехонько в половине десятого, как по расписанию. И ночь сразу становилась... структурированной. Предсказуемой. Здесь всегда холодно. Холодно внутри костей.
И прежде чем Офелия успела понять, что происходит, Грэм взял её руку обеими своими. Его ладони были шершавыми от засохшей краски и ледяными, как мрамор. Он перевернул её руку ладонью вверх, пристально изучил каждую линию, каждую родинку, как картограф, составляющий карту неизвестной земли, а затем прижал к своей щеке.
Офелия замерла. Это было столь неожиданно, столь интимно и столь жутко в этой полутьме, что она онемела. Отнять руку мешала та самая возвышенная мысль: «Боже, это же такая глубокая метафора горя! Человек ищет утешения в первом попавшемся живом тепле! Это так... по-шекспировски трагично». И еще — странное, щемящее чувство собственной нужности в этом жесте. Ее, Офелии, которую обычно считали просто странной девочкой с ее метафорами, сейчас кто-то держал как якорь спасения.
Грэм закрыл глаза. Он дышал глубоко и ровно, втягивая воздух, как нюхательный табак, словно пытался вдохнуть в себя самую суть этого тепла, этого крошечного кусочка жизни в своем мертвом пространстве.
— Да, — выдохнул он, и в его голосе прорвалась та самая, долгожданная для Офелии, ночь. — Примерно так. Только шершавее. Лапа у нее всегда была шершавой, как наждачка. И пахло... овсяным шампунем. Дешевым. Из зоомагазина на углу.
Он провел её ладонью по своей щеке, потом по шее, как будто совершая некий древний, почти религиозный ритуал помазания. Офелия чувствовала, как по её спине бегут мурашки. Холодный пот выступил на лбу. Это уже выходило за рамки метафоры и становилось чем-то телесным, реальным и пугающим. Но и завораживающим. Она чувствовала его дрожь, мельчайшую вибрацию отчаяния, передававшуюся через ее кожу.
— Грэм, я... — ее голос сорвался на шепот.
— Молчи, — тихо, но твердо сказал он. — Ты такая тихая. Как она. И смотришь преданно. У неё тоже были карие глаза. Глубокие, как старый коньяк.
В этот момент Офелия поняла две вещи. Первое: карие глаза были у неё, а у Астры, если память не изменяла, были голубые, ледяные, как у сибирского хаски. И второе, более важное: Грэм в своём горе перешёл какую-то грань. Он сейчас не гладит её руку. Он гладит призрак своей собаки. А она, Офелия, является лишь временным и не самым удобным носителем этого призрака. Но вместо острого страха это осознание вызвало в ней прилив странной, почти материнской жалости и... интереса. Где заканчивается метафора и начинается безумие? И есть ли между ними вообще разница?
Она медленно, стараясь не делать резких движений, как при встрече с диким, раненым зверем, отняла руку. Кожа на его щеке была обветренной и неприятно холодной.
Мальчик, девочка