Потом, будто спохватившись, что увлекся, сунул руку в карман.
—О, черт, совсем забыл, — его голос стал обыденным, бытовым. — Купил себе к чаю. Не любишь арахисовое, случайно? А то я, пожалуй, не буду.
Он достал тот самый, заветный сверток. Развернул промасленную бумагу, обнажив несколько круглых песочных печений с вкраплениями орехов. Запах был сладким и маслянистым. Он протянул пачку Офелии, не глядя на нее, делая вид, что это просто мелкая вежливость, ничего не значащий жест.
Офелия колебалась всего секунду.
—Спасибо, я люблю, — она взяла одно печенье. Ее движения были еще немного скованными.
—Бери все, я себе еще куплю, — он махнул рукой, делая жест легким, незначительным. Его сердце забилось чуть чаще. «Клюнула.»
Она взяла еще два, с благодарной улыбкой. Съела одно, аккуратно, стараясь не крошить.
—Очень вкусное.
—Да, простое, — сказал Грэм, и в его голосе прорвалась неподдельная, не срежиссированная нота. — Но она его обожала. Трещала на всю квартиру.
Он произнес это не как жалобу, а как констатацию факта. Как часть ритуала. И в этот момент протянул ей оставшееся печенье на открытой ладони. Не в пачке, а на самой ладони. Жест был интимным, доверительным. Таким, каким кормят с руки пугливое животное, которое боятся спугнуть резким движением.
Офелия замерла на секунду. Вчерашняя сцена в подвале мелькнула у нее в памяти — его ледяные пальцы на ее руке. Но сейчас все было иначе. Он был снаружи, на свету, он шутил и делился воспоминаниями. И это было просто печенье. Она медленно протянула руку и взяла его с его ладони. Ее пальцы едва коснулись его кожи.
Грэм не смотрел на нее. Он делал вид, что наблюдает за голубями. Внутри него все пело. «Первое поощрение принято. Прямо с руки.»
—Прости, я опять всё о своём, — сказал он, снова надевая маску светской скорби. — Как ты? Как работа? Не надоело разливать коричневую воду сомнительного происхождения людям, которые потом будут полчаса спорить о нотах кленового сиропа в ней?
Он улыбнулся. Это была почти что обычная, человеческая, ироничная шутка. Контраст был разительным. Офелия рассмеялась, обрадованная и облегченная этим просветом в его скорби, этой щелью назад, в нормальность. И вкус печенья во рту был сладким и успокаивающим.
—О, это целая вселенная! Ты не представляешь! Вчера один тип в очках от «Эйфеля» полчаса объяснял мне, что альтернативное молоко убивает не только вкус кофе, но и его, типа, духовную ауру. Я еле удержалась, чтобы не предложить ему капучино со святой водой.
Она начала рассказывать. О невыносимых клиентах, о своих коллегах-хипстерах, помешанных на эстетике, о том, как мечтает скопить на курсы бариста и уйти в чистое искусство. Грэм слушал. Кивал в такт. Вставлял уместные реплики: «Ну надо же», «Представляю», «Это ужасно». Он не слышал ни слова. Он изучал её.
Он видел, как анимируется её лицо, как жестикулируют тонкие, бесполезные с практической точки зрения руки. Он отметил, как она морщит нос, когда смеётся, — мило, но нефункционально. Он анализировал её голос: слишком высокий, почти звонкий, режущий слух. У Астры было тихое, хрипловатое, грудное повизгивание, когда она требовала внимания. Этот новый голос был диссонансом. Но это можно было пережить. Со временем, возможно, она научится быть тише и говорить более низким голосом, но это потом. Главное — её готовность идти на контакт, её открытость, её потребность быть нужной. Идеальная мишень для импринтинга.
Они дошли до кофейни, ярко-желтой вывески которая резала глаза.
—Спасибо, что прошла со мной, — сказал Грэм с идеально выверенной долей грусти и искренней благодарности. — Было... почти как раньше. Только без поводка.
Я и моя девушка