руками. Запах мочи смешивался с ароматом кофе, и это было моим самым сокровенным, самым постыдным секретом. Моим доказательством.
Теперь я не просто молча принимала это. Я жаждала этого. Я жаждала, чтобы он использовал меня жестче, чаще, в любом месте, в любое время, чтобы он еще раз подтвердил мой статус, мою суть. Я ловила его взгляд на людях, в метро, в магазине, и в моих глазах уже не было ни капли страха или смущения, а было лишь немое, откровенное предложение, готовая, трепещущая покорность.
Я была его. Полностью. Без остатка. И не просто его женщиной, его девушкой, его музой. Его вещью. Его собственностью. Его выдрессированной, похотливой, бесконечно преданной сучкой. И в этом была моя самая полная, самая оголенная, самая постыдная и самая честная правда. И мое самое большое, самое чистое, самое странное счастье.
Глава 17: Дрессировка эксгибиционизма
Вот она и раскрыла, сама того не ведая, ещё один, более глубокий слой своих страхов. Боязнь сцены, боязнь чужих оценивающих глаз, вечный, изматывающий страх не соответствовать, быть осмеянной. Идеально. Это был не недостаток, а сырая, необработанная глина. Теперь у меня была новая, увлекательная задача — было над чем работать.
Я нашёл ей курсы вокала. Не какие-нибудь подпольные кружки для домохозяек, а серьёзную, солидную школу с концертами в маленьких залах и строгими отчётными выступлениями перед комиссией. Она посещала их три раза в неделю. Я видел, как она возвращается домой морально выжатая, бледная, но с новым, неуверенным, но упрямым блеском в глазах. Она училась владеть своим голосом, своим дыханием, своим телом на сцене. А я тем временем, параллельно, учил её другому, более важному владению.
Я стал методично, шаг за шагом, развивать в ней эксгибиционизм. Объяснял это как неопровержимую аксиому, как таблицу умножения: «Людям, в массе своей, нет абсолютно никакого дела до тебя. Они поглощены своими мелкими проблемами, своими телефонами, своими мыслями. В трусиках ты или без, в лифчике или нет — они заметят лишь в одном случае: если ты сама своим видом, поведением привлечёшь их внимание. А ты — не привлечёшь. Потому что ты будешь вести себя так, как будто твоя нагота, твоя доступность — это самая естественная, нормальная вещь на свете. Уверенность — вот лучший камуфляж».
Она слушала, кивала, впитывала мои слова, как губка. И начинала осторожно проверять теорию на практике. Сначала робко, почти случайно. Расстёгнутая на пару сантиметров молния на плаще, под которым не было ровным счетом ничего. Отсутствие лифчика под тонкой, обтягивающей блузкой, сквозь которую проступали твердые соски. Потом — смелее, с вызовом.
Она стала делать мне минет в самых неожиданных, почти публичных местах. Мне уже не нужно было просить, даже намекать. Я просто клал руку ей на затылок, проводил пальцами по её шее, и она уже опускалась на колени, её ловкие пальцы сами находили и расстёгивали мою ширинку. В полутемном кинозале на последнем, пыльном ряду, под звуки взрывов с экрана. В глухой нише с огнетушителем в стерильном бизнес-центре, в метре от проходящих людей. В сквере, за высоким кустом шиповника, пока мимо, в двух шагах, проходили гуляющие мамы с колясками. Она работала головой с полной самоотдачей, не взирая на обстановку, целиком поглощенная процессом служения, и только её расширенные, темные зрачки выдавали дикий, пьянящий коктейль из ужаса и восторга. И конечно же хождение в туалет по команде. Теперь она не стеснялась. Я всегда находил интересные моменты.
Она стояла в очереди в банке. Стеклянные двери, гул кондиционеров, строгий запах денег и чистящих средств. В ухе тихо щелкнул bluetooth-наушник, и раздался его голос, ровный, без эмоций,
ОСОБЕННОСТИ СЕЛЬСКОЙ КЛИЗМОТЕРАПИИ - 3. "КОММУНИСТИЧЕСКИЙ ИНТЕРНАЦИОНАЛ"