Никаких дополнительных команд. Она знала, что делать. Её тело отреагировало мгновенно, ещё до того, как сознание успело обработать приказ. Мышцы живота расслабились, и тёплая волна хлынула по её внутренней стороне бедер, пропитывая тонкую ткань летних льняных брюк. Она не дрогнула, не изменила выражения лица. Просто сделала шаг вперед по направлению к стойке, оставляя на полированном гранитном полу едва заметные влажные следы от подошв своих туфель. Запах её собственной мочи, острый и животный, смешивался со стерильной атмосферой банка, и это было её маленьким, постыдным, сокровенным секретом. Она улыбнулась клерку, протягивая документы сухими пальцами.
Они гуляли по воскресному фермерскому рынку. Яркое солнце, крики торговцев, запах спелых фруктов и свежего хлеба. Он остановился у прилавка с сырами, взяв в руки головку дорогого бри. Он повернулся к ней, как будто собираясь что-то спросить о сорте, и тихо, так, что слышала только она, произнес:
— Здесь. Сейчас.
Она замерла на секунду, чувствуя, как по её спине пробегают мурашки. Потом кивнула, делая вид, что рассматривает виноград. Она сосредоточилась, и тёплая струя полилась по её ногам, скрытая высокими сапогами и длинной юбкой. Никто ничего не заметил. Только он видел, как взгляд её стал стеклянным и отрешенным на несколько секунд, прежде чем она снова улыбнулась и взяла его под руку. Они пошли дальше, а в её сапогах хлюпало.
Самая сложная проверка. Переполненный вагон метро в час пик. Она стояла, вжавшись в дверь, чувствуя на себе дыхание и тела десятков незнакомых людей. В наушнике раздалась его команда, всего одно слово:
— Сделай.
И она сделала. Прямо там, в толпе, в своей самой изящной, новой шерстяной юбке. Она чувствовала, как тепло растекается, как ткань темнеет и тяжелеет, прилипая к коже. Жар стыда заливал её лицо, но она не опустила глаз. Она смотрела на свое отражение в темном стекле двери — на размытый силуэт красивой, собранной женщины, скрывающей свой самый грязный секрет. Она видела, как мужчина рядом с ней сморщил нос, почувствовав запах, и отвернулся к окну. Она стояла неподвижно, пока по её ногам стекали струйки, наполняя её туфли. Она выдержала. Не выдала себя ни единым движением. И когда они вышли на её станции, он взял её за локоть и тихо сказал на ухо:
— Идеально. Моя хорошая девочка.
И этот шепот стоил всего. Весь позор, весь унизительный дискомфорт превратился в волну пьянящего, животного удовольствия. Она была его. И он был доволен. Это было единственное, что имело значение.
Я пытался заниматься с ней сексом в туалетах дорогих ресторанов, в пустом, пахнущем пылью читальном зале библиотеки, в тесной гардеробной бутика. Но оставалась одна проблема. Она была крикуньей. От боли, от удовольствия, от невыносимой смеси того и другого — её рот издавал громкие, сдавленные, по-звериному откровенные вопли, которые могли нас легко выдать.
Тогда я предложил технологичное и элегантное решение.
— Новый ошейник, — сказал я, показывая ей на планшете модель — тот же матовый серебряный ободок с инициалами, но с почти незаметным пластиковым модулем. — С миниатюрным электрошокером. Срабатывает на определённый уровень децибел. Как только твой крик превышает допустимый, тихий порог — следует короткий, обучающий разряд. Не калечащий. Не причиняющий реального вреда. Напоминающий.
Она посмотрела на меня с немым ужасом. Я это предвидел.
— Я испытаю его на себе первым. Я должен знать на собственном опыте, чему я подвергаю свою любимицу. Это правило.
Я надел ошейник на себя. Сделал глубокий вдох и крикнул — негромко, но достаточно. Разряд был резким, внезапным, похожим на укол острой иглой в шею, за которым следовала легкая, жгучая волна.
Борьба с харассментом