меня на кровать, как на алтарь, и опустился между моих ног. Его язык был нежным, ласковым и безжалостно точным, он вылизывал меня, ласкал, изучал каждую складку, доводя до исступления, пока я не закричала от наслаждения, не стесняясь, не сдерживаясь, потому что здесь, в нашем святилище, мне было можно всё. Я впилась пальцами в простыни, аромат которых был знаком и любим, и чувствовала, как всё мое существо растворяется в этом медленном, методичном поклонении.
Затем он вошёл в меня. Нежно, медленно, не отрывая взгляда от моих глаз. Я видела в них свое отражение — запрокинутое, потерянное, абсолютно счастливое.
— Нравится ли тебе быть моей любимой, единственной сучкой? — шептал он, двигаясь внутри меня с невыносимой, сладкой, почти медитативной медлительностью. Каждое движение было обжигающе глубоким и полным.
— Да... о, боже, да... — стонала я, обвивая его ногами, впиваясь пальцами в его мощную спину, чувствуя под ладонями игру напряженных мышц.
— Ты моя самая лучшая, самая талантливая, самая красивая сучка на свете?
— Твоя! Только твоя! Всегда твоя! — мой голос сорвался на высокий, сдавленный визг, когда он вошел глубже, заполнив меня полностью.
И тогда, на самом пике этого блаженства, этой всепоглощающей нежности и полного признания, когда наше дыхание слилось воедино, я подняла к нему глаза, полные слез абсолютного счастья, и выдохнула то, что просилось наружу уже давно, рожденное этой безумной близостью и благодарностью:
— Возьми меня в попу. Пожалуйста. Я готова. Я хочу быть твоей полностью. Сегодня. Сейчас. Я хочу отдать тебе всё.
Он замер надо мной. Его глубокие, темные глаза, только что подернутые дымкой страсти, стали серьезными, в них мелькнула тень какой-то древней, животной печали и бесконечной снисходительности. Он мягко, почти с отеческой нежностью, положил руку мне на щеку, большим пальцем поймав слезу, скатившуюся по виску.
— Нет, моя хорошая. Не сегодня.
Во мне всё сжалось от внезапной, детской обиды и жгучего непонимания. Почему? Я же готова! Я так старалась, я преодолела себя, я всё сделала правильно! Моя нижняя губа предательски задрожала.
— Это, — сказал он тихо, целуя мои соленые слезы, — как самый первый раз. Всё должно быть совершенно. Идеально подготовлено. Я не причиню тебе боли. Я не испорчу этот прекрасный, совершенный вечер. Ты заслужила сегодня только ласку. Только нежность. Только любовь.
И тогда я расплакалась по-настоящему, глубоко и безнадежно. Не от боли, не от унижения. От его бесконечной, неподдельной заботы. От осознания того, что он, этот строгий, всевластный творец, думал обо мне, о моем теле, о моих ощущениях, больше, чем о своем собственном желании, о своей власти. Он защищал меня. Даже от меня самой. Он берёг свое самое ценное творение.
Я прижалась к нему, рыдая ему в грудь, а он гладил мои волосы, целовал макушку и шептал успокаивающе, как ребенку, пока мои рыдания не сменились прерывистыми всхлипываниями, а затем и тишиной, в которой было слышно только биение наших сердец:
— Всё в свое время, моя хорошая. Всё в свое время. Ты и так уже вся моя. Каждая клеточка. Навсегда.
Глава 19. Эксперимент
Это был интересный эксперимент. Апофеоз всего, чему я её научил. Последний рубеж, после которого стыд должен был быть окончательно и бесповоротно изгнан, сожжён в горниле тотального послушания и выставлен напоказ.
Офелия стояла в прихожей, полностью обнажённая. Холодный воздух квартиры мурашками пробегал по её коже. Только чулки с ажурными резинками, впивающимися в нежную кожу бёдер, лаковые туфли на высоченном, смертоносном каблуке — и новая, специально приобретённая для этого вечера пробка. Силиконовая, обтекаемой формы, с мягкой светодиодной подсветкой, мерцающей изнутри её тела смутным, зазывным розовым
На море