светом. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалась готовая сорваться в панику решимость. Зрачки были расширены до черноты, в них плескался животный ужас и жажда одобрения.
— Надень, — я протянул ей длинный, тёмный плащ из тяжёлого кашемира. Она послушно закуталась, и дорогая ткань скрыла её наготу и смущение, оставив снаружи лишь острые носки туфель и блестящие взгляд.
Поездка в машине была важной частью ритуала. Она сидела на пассажирском сиденье, закутанная в плащ, поджав ноги, и смотрела в ночное окно, по которму стекали отражения уличных огней. Я вёл машину одной рукой, другой положив ей на колено, чувствуя под пальцами через тонкую ткань тонкую, непрекращающуюся дрожь, бегущую по её коже. На светофоре я повернулся к ней.
— Открой рот.
Она повиновалась беззвучно, и я ввёл два пальца ей в рот, проверяя её, как проверяют лошадь перед покупкой — на податливость, на влажность, на готовность принять постороннее тело без малейшего сопротивления. Её язык немедленно обвился вокруг моих пальцев, горячий и шершавый, её губы сомкнулись, создавая вакуум. Она сосала их с тихим, похожим на мурлыканье звуком, глядя на меня в полумраке салона преданными, блестящими от слёз глазами. Это был её немой, инстинктивный способ сказать «спасибо» за доверие, за этот вызов, за саму возможность доказать свою преданность.
Я припарковался на пустынной окраинной парковке, где свет фонарей был редким и призрачным. Прежде чем выйти, я достал пульт и активировал устройство внутри нее. Сначала она лишь вздрогнула от тихого щелчка, но когда мягкий розовый свет залил салон машины, отражаясь в её широких глазах, на её лице расцвела смесь шока и детского, почти магического восторга.
— Он... светится, — прошептала она, с благоговением глядя вниз, откуда исходило это смутное, интимное, постыдное сияние.
— Ты светишься, — поправил я её, проводя рукой по бедру. — Как самый дорогой, самый мой маячок.
Я привёл её на центральную аллею, остановился и отстегнул застёжку плаща.
— Сними.
Она дрожала, но не от ночного холода. Её плечи подрагивали мелкой, частой дрожью перегретого двигателя.
— Боишься? — спросил я тихо, почти шёпотом.
Она покачала головой, и голос прозвучал хрипло и прерывисто:
— Это не от страха. Я... я жутко возбуждена. До тошноты. Попробуй.
Я молча засунул руку под плащ. Но не для быстрой проверки. Мои пальцы скользнули между её ног, нашли её клитор, твёрдый и набухший, как ягода, и принялись массировать его твёрдыми, безжалостно точными движениями. Она резко вдохнула, её бёдра дёрнулись, пытаясь бессознательно усилить давление, но я продолжал, не ускоряясь, выдерживая ровный, давящий ритм. Я чувствовал, как под моей ладонью всё её тело натянулось, как струна, как влага залила её, горячая и обильная, смывая последние следы стыда. Только тогда я ввёл два пальца внутрь, глубоко, до самых суставов, помастурбировал её изнутри, чувствуя, как её внутренности судорожно и жарко сжимаются на моей руке, пытаясь удержать.
Я достал пальцы, блестящие и липкие на скудном свете фонарей, и поднёс к её губам.
— Оближи. Всё дочиста.
Она без малейших колебаний взяла мои пальцы в рот, жадно облизывая и посасывая их, не сводя с меня глаз, полных животного вызова и абсолютной покорности. Пока её язык скользил по коже, я протолкнул пальцы глубже, к горлу, проверяя рвотный рефлекс. Она подавилась, её глаза застилали слёзы, по углам губ выступили слюни, но она не сопротивлялась, лишь издавала тихие, хлюпающие звуки, пытаясь accommodate меня. Я не дал ей откашляться, удерживая её за подбородок, заставляя принять эту влагу, эту небольшую, унизительную потерю контроля как неотъемлемую часть процесса.
Школьная медсестра