тело напрягается, как мышцы на животе дёргаются от усилия, и это зрелище было до неприличия, до боли эротичным. Я наращивал темп, чувствуя, как её сознание начинает плыть, и она полностью отдаётся процессу, становясь просто инструментом, продолжением моего удовольствия. Когда чувство приблизилось к критической точке, я скомандовал тихо и чётко, почти ласково:
— Мочись.
И она послушалась мгновенно. Тёплая струя хлынула из неё на асфальт с тихим шипением, и в этот самый миг, под этот звук, я кончил ей в горло, чувствуя, как её горло судорожно сжалось, принимая меня, и как её тело затряслось в немом, интенсивном оргазме — конвульсии прокатились по её животу и бёдрам, заставляя её выгибаться и содрогаться всем телом. Она, всё ещё с моим членом во рту, испустила последние несколько струек, уже слабых, прерывистых, смешивая жидкости в одном непроизвольном, животном экстазе.
Когда я медленно высвободил себя из её рта, излишки спермы вытекли и потекли по её подбородку густыми, белыми каплями. Она сидела на корточках, вся дрожа, с мокрыми от мочи ногами, глядя на меня снизу вверх затуманенным, абсолютно разбитым и абсолютно счастливым взглядом.
— Хорошая сучка, — произнёс я, проводя рукой по её влажным от слёз волосам. Затем я взял её за чёлку и аккуратно, методично вытер её же волосами подбородок, убирая остатки спермы. Она прикрыла глаза и прижалась щекой к моей ноге, издав тихий, похожий на скулёж звук глубокого, первобытного удовлетворения. Она сидела на корточках, вся дрожа, с мокрыми от мочи ногами, глядя на меня снизу вверх затуманенным, абсолютно разбитым и абсолютно счастливым взглядом.
Мой взгляд скользнул вниз, к моим ботинкам. На лакированной коже темнели брызги её мочи, попавшие на них, когда она сидела на корточках.
— Видишь? Испачкала, — сказал я тоном, в котором не было упрёка, лишь констатация факта, требующего немедленного исправления. — Вылижи. Всё дочиста.
Без малейшего колебания, почти с рвением, она наклонилась к моим ногам. Её горячий, послушный язык принялся вылизывать кожаную подошву и боковины, тщательно счищая малейшие следы её же неконтролируемого послушания. Она обрабатывала каждый сантиметр, каждый шов, каждую щёлочку, как драгоценность, как святыню, которую она осквернила и теперь должна очистить. Затем я прижал её голову своей ногой, заставляя её повернуться щекой к холодному, мокрому асфальту, и она замерла в полной, безропотной покорности, лишь её глаза сверкали снизу восторженной, безумной преданностью.
После я отпустил её, и она сразу же снова прильнула к моей лодыжке, продолжая вылизывать уже чистую кожу, солёную от пота, впитывая в себя мой запах, завершая ритуал очищения. Её язык оставлял влажные, тёплые следы — немые, но красноречивые клятвы верности. Она терлась лицом о мою ногу, как животное, метящее хозяина, вкладывая в каждый жест, в каждый вздох всю свою безграничную благодарность и обожание.
В этом был её окончательный, животный ответ. Не нужно было слов. Только эти жесты — облизывание, поскуливание, трение — говорили всё за неё. Она была моей. Полностью. И была счастлива этим больше, чем чем-либо прежде в своей жизни.
Глава 20. Картина
После той ночи в парке во мне что-то перевернулось. Окончательно и бесповоротно. Я не чувствовала ни капли унижения — лишь странную, дикую, абсолютную свободу. Я смогла обнажиться перед миром, сходить по-маленькому по его приказу и кончить от этого. От полного растворения, от абсолютного доверия, от осознания, что мои самые потаенные, самые стыдные желания не просто известны ему, а одобрены, реализованы и превращены в источник невероятного наслаждения.
Особенно я вспоминала тот момент, когда он поднял ногу, и я вылизывала подошву его ботинка от своей же мочи. Каждый шов,
Дождалась 7 продолжение