странной, всепоглощающей, не умещающейся ни в какие рамки любви.
Я писал её бесконечно. Беременную, раздутую, как спелый, готовый лопнуть плод, с сияющей изнутри кожей и моим кольцом, всё ещё сверкающим на её распухшей, изменившейся плоти. Кормящую — это было особенно сюрреалистично и прекрасно: её грудь, отданная младенцу, и её преданный взгляд, устремлённый на меня. Спустившуюся, уставшую, с синими тенями под глазами и абсолютным, диким счастьем на лице.
Для них, для детей, мы были просто мамой и папой. Немного странными, очень закрытыми, но безумно любящими. Мамой, которая поёт им на ночь свои странные, мистические колыбельные, и папой, который рисует их смешные, ушастые портреты прямо на стенах их комнат. Мы были для них идеальными родителями. И это была не ложь. Это была ещё одна, новая, самая светлая грань нашей правды.
Лишь иногда, когда дом затихал и с детьми оставались проверенные, молчаливые няни, мы уезжали. В тот самый загородный дом. И там... там она сбрасывала с себя кожу матери, жены, общественного человека. Смывала с себя запах детской присыпки и молока. И снова становилась моей. Моей верной, послушной, идеальной сукой. Чтобы потом вернуться к детям ещё более любящей, ещё более цельной, ещё более наполненной. Наша любовь требовала этих всплесков тьмы, чтобы не угаснуть в солнечной рутине быта.
Она — моя вечная муза. Моя жена. Мать моих детей. Моя сука. Всё это — она. Одна и та же. И я не променял бы ни одну из этих граней. Ни на что.
От Офы:
Я родила ему пятерых. Пятерых! Иногда мне кажется, что я сама не верю в это. Первого — мальчика. Это был такой знак, такой подарок свыше. Потом ещё одного. И ещё. Казалось, моё тело, моя сущность только и ждало его окончательной метки, его одобрения, чтобы начать творить жизнь с яростью и щедростью.
Быть матерью — это... это похоже на другую, высшую форму одержимости. Ты отдаёшь всего себя, без остатка. Но в этом я была экспертом. Я уже давно научилась отдаваться полностью, растворяться в другом. Дети давались мне с какой-то звериной лёгкостью. Я пела им свои песни, те, что посветлее и понежнее, и они засыпали под них, улыбаясь.
А Грэм... он смотрел на меня, кормящую, убаюкивающую, играющую в куклы, с тем же немым восхищением, с каким когда-то смотрел на меня в парке на поводке. Он писал меня. Всю. Во всех моих ипостасях. И я всегда видела в его глазах одну и ту же мысль: «Ты — моё самое великое, многогранное, живое творение».
Но да, иногда мы сбегали. Всего на несколько часов. Чтобы я могла снова опуститься на четвереньки на холодный паркет нашего убежища, почувствовать на шее знакомую, удивительно удобную тяжесть ошейника, вкус его власти и любви на своём языке. Чтобы он мог снова пометить меня, как в ту первую, святую ночь. Это не было бегством от них. Это было возвращением к себе. К нам. Это заряжало нас обоих на месяцы вперёд. Делало нас сильнее, сплочённее, больше. Напоминало, кто мы есть на самом деле, в самой своей сердцевине, помимо всех социальных ролей и родительских долгов.
Мы остановились на пятерых. Наша стая была полной, шумной, идеальной. Наша жизнь обрела свой, выстраданный, хрупкий и прочный баланс — между светом и тьмой, между семьёй и игрой, между человеком и зверем, между сценой и логовом.
Я была всем для него. Музой, женой, матерью его детей, его сукой. И он — всем для меня. Хозяином, мужем, отцом, любовником, проводником, Богом и рабом одновременно.
Это и есть «навсегда». Не статичное, застывшее счастье, а
Девушка из будущего