изрядно напились и раскрепостились, мной овладел внезапный, стихийный порыв. Я забралась на невысокий столик, застеленный смятой скатертью, и крикнула, перекрывая гул голосов:
— Кидайте мне вкусняшки! Конкурс! Кто попадёт мне в рот — тому отдельный приз от хозяина!
Все притихли на секунду, ошарашенные, а затем разразились хохотом и одобрительными возгласами. Но стали кидать: оливки, ягоды клубники, кусочки сыра, виноград. Я ловила их ртом, стоя на двух ногах, как цирковая собачка, откидывая голову и почти не промахиваясь. Это было даже легче, чем на четвереньках. Атмосфера была истерично-радостной, граничащей с коллективным безумием. Нашим безумием, которое мы им подарили.
Гости, один за другим, стали подходить прощаться. Они благодарили нас — за смелость, за честность, за этот безумный, ни на что не похожий, самый откровенный вечер в их жизни. Наконец, последняя машина уехала, гравий под колесами захрустел в ночной тишине в последний раз.
Мы остались вдвоём в огромном, опустевшем зале среди горы хрустальной посуды, пустых бутылок, осыпавшихся лепестков роз и повисшей в воздухе густой, звенящей тишины. Запах дорогого табака, духов, шампанского и нас смешался в один странный, интимный аромат.
Грэм обнял меня за талию, его пальцы легли на гравировку на моем новом ошейнике.
— Ну вот, — тихо, почти шепотом сказал он. — И начало нашей новой истории.
Я выскользнула из его объятий и опустилась перед ним на колени прямо на паркет, в прохладную лужу пролитого кем-то красного вина, окрашивающую белое платье в багрянец.
— Нет, — возразила я, глядя на него снизу вверх, и в моем голосе звучала не просьба, а уверенность. — Ты ещё не пометил меня. Не окончательно. Не так, как должно.
Я откинула голову, смахнула с лица длинную, теперь уже испачканную свадебную фату, открывая горло.
— Напои меня, — прошептала я, и мой взгляд не дрогнул. — Пометь меня. Уже наверняка. Сделай это сейчас.
Его глаза вспыхнули в полумраке тёмным, первобытным огнём. Он не заставил себя ждать. Это было извращённо, эротично, совершенно — моё белое, испачканное вином и теперь этим платье, моя кожа, моё лицо, грудь — всё покрылось его тёплыми, пахнущими только им, резкими и сладкими отметинами. Я открыла рот, и он попал точно в цель. Он метил везде, с тщательностью и страстью художника, завершающего свой главный, живой шедевр. Затем, повинуясь древнему инстинкту, я стала валяться в этом на полу, как сучка в тухлятине, втирая его запах в кожу, в ткань платья, в самые корни волос, смешивая с вином и пылью, запечатывая обряд.
Когда он закончил, я осталась сидеть на коленях, вся в нём, перепачканная, дикая, дыша тяжко и счастливо. Он смотрел на меня, на своё творение, на свою жену, свою суку, своё всё — окончательное и невозвратимое.
— Теперь, — хрипло, с неподдельным благоговением в голосе сказал он, — теперь — начало.
Эпилог: Навсегда
От Грэма:
Она забеременела в ту же ночь. Нашу вторую, настоящую свадебную ночь. Я помню, как смотрел на неё спящую, всю ещё в следах нашего праздника — в засохших брызгах на коже, с размазанной по щеке помадой, с сияющим во тьме бриллиантом в её самой сокровенной плоти, — и знал. Не думал, не предполагал. А именно знал, с железной, животной уверенностью, что внутри неё уже зарождается новая жизнь. Наша жизнь. Наше первое совместное творение, зачатое в акте абсолютного приятия и тотального распада всех границ.
Через девять месяцев, она родила мальчика. Сильного, крикливого, с её огромными глазами цвета грозового неба. А потом... потом пошло-поехало. Ещё одна беременность. Девочка. Потом снова. И снова. Пять детей. Пять наших шедевров. Пять живых, дышащих доказательств нашей
Долгожданное счастье