— Не хочу, чтобы это кончалось… — прошептала она, цепляясь за него, как утопающий за соломинку.
Он не ответил, только прижал её к себе сильней, стараясь впитать в себя каждую секунду. Казалось, чем глубже он проникал в неё, тем сильнее она отталкивала его.
Когда волна ударила, Ирина закусила губу, давя стон. Макс прижал её к себе, чувствуя, как дрожит её тело, ощущая удары её сердца.
И вдруг – шаги за окном. Чьи-то неровные шаги по мокрой траве.
— Это он, — прошептала она, вцепившись в его плечи.
Герман шел прямо к домику, шатаясь, словно раненый зверь.
— Надо что-то делать, — прошептал Макс, схватив её за руку.
Но было поздно. Доска на крыльце предательски скрипнула под его ногой.
В этот момент из кустов выскочил Артур и со всего размаха врезал Герману в челюсть. Тот рухнул, не издав ни звука.
— Макс, придурок, с тебя причитается, – бросил Артур, тяжело дыша.
Ирина дрожала всем телом.
— Спасибо, – прошептала она одними губами.
— Да ладно, – Артур махнул рукой. — Пока он не очухался, придумай что-нибудь… А то протрезвеет и мне голову открутит.
Макс смотрел на распростёртого на земле Германа, на дрожащую Ирину, на запыхавшегося Артура.
В его груди вдруг что-то запело, словно отголосок её тихого голоса у озера.
День восьмой
Лагерь «Рогатский» проснулся под хмурым, серым небом. Воздух был тяжёлым, словно пропитанным невысказанными словами. Макс лежал на койке, уставившись в потолок, где трещины сплетались в причудливые узоры. В голове гудело — он почти не спал.
— Вставай, ленивая жопа! — прокричал вошедший Артур. — Линейка через пять минут.
Макс не ответил. Всю ночь он думал об Ирине. О её дрожащих руках, о соленых от слез губах...
На улице уже стояли отряды. Вожатые пересчитывали детей, директор курил у флагштока, нервно поглядывая на часы.
— Внимание! — его голос прозвучал резко, как выстрел. — Сегодня у нас изменения. Вожатые Ирина и Герман покидают лагерь по семейным обстоятельствам.
Тишина. Макс почувствовал, как кровь отливает от лица.
— Что? — вырвалось у него.
— Их смена закончена, — директор махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Вместо них будут работать…
Дальше он не слушал. В ушах гудело. «Они уезжают. Сегодня. Сейчас».
***
Макс рванул к кабинету, но новый вожатый — здоровый детина с лицом умственноотсталого — перегородил дорогу.
— Куда прешь, Максим?
— Нахуй пошел! — Макс оттолкнул его плечом и ворвался внутрь.
Директор поднял голову.
— Ты чего, обалдел?!
— Где Ирина?
— Уехали.
— Куда?!
— А я откуда знаю? — директор развёл руками. — Герман с утра приперся, кинул два заявления, сказал: «Уезжаем». Алкоголем от него разит — сам чудом на ногах стоит. А я тут экстренно замену ищу! Они мне бордель из лагеря устраивают, а я должен…
— Они уже уехали?
— Да вон, у ворот ещё стояли, когда я на линейку шёл…
Макс не стал дослушивать.
Он бежал, спотыкаясь о корни деревьев. Сердце колотилось так, что казалось — вот-вот вырвется из груди.
У ворот стояла старенький «Фордик» Германа. Ирина сидела на заднем сиденье, её лицо — бледное, почти прозрачное — было повёрнуто к окну. Она смотрела в сторону лагеря, но не видела его.
Макс застыл.
— Ира! — крикнул он.
Она не обернулась.
Герман, сидевший за рулём, резко дёрнул головой в его сторону. Его глаза были красными, лицо — опухшим от похмелья. Он что-то прошипел Ирине, та опустила голову.
Мотор взревел.
— ИРА! — Макс рванулся вперёд, но машина уже трогалась.
Он успел лишь схватиться за холодный металл ворот.
Автомобиль скрылся за поворотом.
Макс остался посреди дороги, смотря вслед.
Охранник — старик в потрёпанной фуражке — молча сунул ему в руку смятый листок.
Кристиночка