полнейшего когнитивного диссонанса. Моя собственная мать. Только что. Сама. Добровольно. Подложила меня под своего мужчину.
Я сидела на кровати, обхватив голову руками, пытаясь осмыслить этот акт высшего, самого извращённого одобрения. Она не просто смирилась. Она благословила это. Она хотела этого. Чтобы я была её заменой. Её суррогатом. Чтобы через моё тело он получал доступ к её молодой версии.
И самое ужасное было в том, что где-то в глубине души, под слоями шока и стыда, это знание — что она за — зажигало во мне новый, ещё более мощный и порочный огонь. Её разрешение снимало последние барьеры. Оно делало мою связь с Сергеем не грехом, а... семейным долгом. Странной, извращённой помощью матери.
Я была больше не любовницей. Я была младшей женой, получившей благословение старшей. И это было одновременно и ужасающе, и безумно, до головокружения, возбуждающе.
Этой ночью он пришёл не как завоеватель. А как хозяин, пришедший взять своё. Его шаги в коридоре были тихими, почти неслышными, а стук в дверь — лёгким, вопросительным.
Я не спала. Лежала в темноте и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри меня бушует ураган из стыда, возбуждения и странного, нового ощущения — разрешённости. Её слова звенели в ушах, снимая последние запреты.
«Войди», — прошептала я, и голос мой не дрогнул.
Дверь открылась, впуская полоску света из коридора, и затем закрылась. Он стоял в темноте, и я чувствовала его присутствие кожей, каждым нервным окончанием.
Он подошёл к кровати и сел на край. Я видела лишь смутные очертания его лица, но чувствовала его взгляд на себе.
«Всё произошло так, как я и обещал, — тихо сказал он. Его голос был нежным, почти что печальным. — Она сама привела тебя ко мне. Добровольно. Она видит в тебе меня. Видит мою работу. И принимает её».
Его рука коснулась моего лица, и его пальцы были на удивление мягкими, ласковыми.
«Ты моя самая большая победа, Алёна. Моё самое прекрасное творение».
Он наклонился и поцеловал меня. Это был не жадный, властный поцелуй, каким он обычно бывал. Это был медленный, глубокий, исследующий поцелуй, полный какой-то странной, почти что любви. Он целовал меня, как будто благодарил. Как будто праздновал нашу общую победу.
Его руки скользили по моему телу — не сминая, а лаская. Он словно заново открывал для себя каждую выпуклость, каждую впадину, каждую частичку плоти, которую сам же и создал.
«Какая же ты красивая...— шептал он между поцелуями. — Совершенная. Вся моя».
Он раздел меня медленно, с благоговением, и сам разделся. Его тело прижалось к моему, и в его объятиях не было привычной грубой силы. Была нежность. Ошеломляющая, пугающая нежность.
Он вошёл в меня не резко, а плавно, давая привыкнуть, заполняя меня собой с таким вниманием, будто боялся причинить боль. Я обняла его за шею, притягивая к себе, и раздвинула ноги шире, принимая его полностью, без остатка.
Мы не занимались сексом. Мы занимались любовью. Медленной, глубокой, почти мистической. Он шептал мне на ухо слова, от которых таяло всё внутри — что я самая лучшая, самая послушная, самая красивая. Что он всегда будет со мной. Что мы теперь одна плоть. Его губы не сходили с моих губ, моей шеи, моих только что сформировавшихся грудей.
И всё это время... я знала. Я чувствовала это кожей. За дверью, в полной темноте коридора, стояла она. Мама. И наблюдала. Я не слышала её дыхания, не видела её. Но я знала. Я чувствовала её взгляд, прилипший к щели между дверью и косяком.
Я представляла её там. Её огромный, беременный живот. Её налившиеся, тяжёлые груди, которые она, наверное, машинально мнила
Маша и Даша: Космические Любовницы