рукой. Её пальцы, скользящие под халатом, к тому месту, куда сейчас был вхож только он. Она смотрела на то, как её любовник с нежностью трахает её дочь. Как он шепчет ей ласковые слова. И это возбуждало её. Возбуждало так, как не могла уже возбудить её собственная беременность.
Эта мысль — что она там, за дверью, трогает себя, глядя на нас — не вызывала отвращения. Она доводила меня до исступления. Её молчаливое, тёмное участие делало наш с Сергеем соитие ещё более порочным и ещё более полным.
Он кончил тихо, с глубоким стоном, вложенным в мое горло через поцелуй. Его тело обмякло на мне, и мы лежали так, сплетённые, слушая, как бьются наши сердца.
Потом он поднялся, поцеловал меня в лоб — жест, на который он никогда прежде не был способен — и вышел из комнаты без слов.
Я лежала одна в темноте, прислушиваясь. Тишина. Потом — почти неслышный скрип половицы в коридоре. Её шаги. Уходящие в её спальню.
Я повернулась на бок и прижала руки к своей груди, к тому месту, где всё ещё чувствовалось тепло его тела. Мама разрешила. Мама одобрила. Мама... смотрела.
И я поняла, что это — её благословение, её участие — было последним, самым важным ингредиентом в моём превращении. Теперь я была не просто его творением. Я была нашей общей тайной. Его, мамы и моей. И это была самая прочная цепь из всех, что он на меня надел.
На ферме