Они были расставлены с какой-то неведомой, только ей понятной логикой, но смотрелись удивительно гармонично, как в маленьком, идеальном музее одной хозяйки. Все здесь дышало уютом и осмысленным порядком: красивые фужеры уже ждали на накрытой кружевной скатерти столе, на огромной расписной тарелке красовались фрукты, в хрустальной конфетнице лежали шоколадные трюфели. Воздух был напоен тонким ароматом ванили и заварного кофе. Все это — и обстановка, и сама атмосфера, обволакивающая спокойствием и умиротворением, — напоминало картины из самого светлого детства, когда приезжал в гости к любимой бабушке, где пахло пирогами и безусловной любовью.
«Наливай, не заставляй даму ждать», — бросила она, усаживаясь напротив.
Два раза повторять не пришлось. Ловким, привычным движением я вскрыл бутылку, и темно-рубиновая влага с тихим шелестом наполнила бокалы, распространяя терпкий, ягодный аромат.
Она подняла свой фужер. Ее глаза, чуть прищуренные, смотрели на меня прямо, без тени смущения. «За наше первое свидание», — произнесла она тост каким-то новым, низким тоном, в котором не было и намека на шутку.
Вот так так... Честно признаться, на такой поворот я не рассчитывал. В моем представлении эта встреча должна была проходить в той же легкой, дружеской атмосфере, что и наша переписка, — с теплом, но без малейшего намека на интимный подтекст. Я готов был к объятиям эксцентричной тетушки, может быть, даже к ностальгическим воспоминаниям за бокалом вина, но уж никак не к «свиданию». Видимо, у хозяйки этого уютного гнездышка были на мой счет куда более конкретные и смелые планы.
«За свидание? — засмеялся я, пытаясь свести все к невинной шутке, отыграть ситуацию назад, в безопасные рамки. — Ну, пусть будет за свидание».
Но в ее взгляде, твердом и пристальном, не было никакой шутки. Там читалась уверенность, почти вызов, и тихая усмешка женщины, которая прекрасно знает, чего хочет, и не намерена этого стесняться. Мое легкомыслие разбилось о ее серьезность, и я почувствовал, как почва под ногами снова заколебалась. Игра продолжалась, но правила в ней диктовала она.
Маша залпом опрокинула большой фужер до дна — без кокетливого пригубка, без изящных церемоний. Жест был резким, почти мужским, как будто она набиралась храбрости перед решающим броском.
Она встала и вплотную подошла ко мне. Ее движение было настолько стремительным и уверенным, что я не успел отреагировать. Ее рука легла на мой затылок, пальцы вцепились в волосы — не больно, но твердо — и уверенно запрокинули мою голову. Секунду она внимательно рассматривала мое лицо, будто читая по нему смесь растерянности и любопытства, а затем снова припала к моим губам.
Ее губы были теплыми, сладковатыми от вина, и в них не было ни робости, ни просьбы — была властная, безраздельная нежность. Это было на грани грубости, но не грубо — в ее хватке сквозила не сила, а непоколебимая уверенность. Это было на грани нежности, но не нежно — в этом поцелуе была плотская, почти животная прямота, сметающая все условности. Он был необычным, оглушающим и до невозможности приятным. Он парализовал волю, растворяя в себе все мысли, оставляя лишь ощущение тепла, хмельного аромата и влажного мягкого давления.
Поцелуй на этот раз был коротким, но емким, как целая повесть.
Она отстранилась и выпрямилась передо мной во всей своей красе. Халат распахнулся, и огромные, пышные груди, казалось, рвались на свободу, дыша жарким телом. Еще в прихожей, во время объятий, я краем сознания отметил, что под тканью нет никакого белья, но тогда это показалось незначительной деталью. Теперь же эта деталь обрела сокрушительный, неотвратимый смысл.
«Пойдем мерить платье? Ты же обещал заценить», — бросила она с лукавой, победоносной улыбкой
Шалунья Г.П. и Соло-лысая нога