и, крепко сжав мою руку, уже буквально потащила за собой в спальню.
Спальня оказалась помещением, в котором каждая деталь была частью единого, продуманного до мелочей произведения искусства. Здесь царила гармония: светлые, пастельные тона стен и мебели мягко сочетались с текстурами дорогих тканей — шелком, бархатом, кружевом. Воздух был напоен тем же густым, восточным ароматом, что и ее духи. Центром этой вселенной, ее безраздельной владычицей, была огромная, высокая кровать с массивной резной спинкой из темного дерева. Над ней, отражая все происходящее в таинственной глубине, нависал зеркальный потолок. Вдоль стены стоял внушительный гардероб, а под ногами мягко утопал яркий, словно вспышка, ковер ручной работы — сочный акцент в этой сдержанной элегантности. Кровать уже была заботливо расправлена, уголок атласного одеяла маняще отогнут, словно немое приглашение.
Маша легким толчком усадила меня на край этого необыкновенного ложа. «Садись, сейчас я переоденусь».
Я погрузился в невероятную мягкость матраса, который принял мое тело, как пухлое облако. От неожиданности я потерял равновесие и опрокинулся на спину, что вызвало у хозяйки новую порцию счастливого, хрипловатого смеха.
Шкаф распахнулся с тихим щелчком, обнажив плотный, идеально организованный ряд всевозможных нарядов. Оттуда было извлечено одно-единственное платье — самое маленькое из всех, крошечный лоскут ткани.
Халат бесшумно соскользнул с ее плеч и упал к ногам, окончательно подтвердив мои догадки об отсутствии под ним чего бы то ни было. Она стояла ко мне спиной, и моему взору открылась во всей своей мощи и монументальности ее фигура. Это была не просто попа, нет. Это была жопа — именно это слово, грубое и безапелляционное, единственное пришло на ум. Других ассоциаций просто не возникало.
Она походила на мощный, основательный шкаф — такой же прямоугольный, огромный и массивный. О талии не было и намека, бока плавно и уверенно перетекали в необъятные ягодицы, напоминавшие два туго накачанных баскетбольных мяча, готовых сорваться с места от малейшего прикосновения.
«О Господи, — промелькнула в голове сдавленная мысль. — Это какое-то извращение… прекрасное и пугающее».
Она с удивительной, почти балетной грацией накинула на себя тонкое шелковое платье-чехол. Но оно оказалось катастрофически мало. Невероятно короткое, оно едва прикрывало самые выпуклые части ее тела, обтягивая их тканью, которая трещала по швам, едва скрывая под собой могучее, дышащее жаром тело.
Она повернулась ко мне, закинув руки за голову в томном, демонстративном жесте. От этого движения и без того короткое платье задралось еще выше, оголив ухоженный, гладкий лобок с аккуратной, соблазнительной полосочкой. Оно было настолько мало, что напоминало не предмет одежды, а скорее вызывающую насмешку над самой идеей приличий.
«Ну, как тебе? По-моему, маловато», — бросила она, и в ее голосе звенела откровенная, торжествующая насмешка над моим смущением.
Я мог только смущенно улыбнуться, чувствуя, как жар заливает щеки. Мой взгляд метался, не зная, где остановиться, чтобы не выдать охватившего меня смятения.
«Тебе не кажется…» — начал я было, пытаясь найти хоть какие-то слова, но она уже сделала свой вывод.
«Ну тогда придется сдавать», — заявила она с игривым вздохом.
И с этими словами она ловко, одним движением, сняла платье через голову и отбросила его в сторону. Оно легким шелковым облачком упало на яркий ковер.
И предстала передо мной. Во всей своей полной, сокрушительной, не оставляющей места воображению «красе».
Это не было просто обнаженное тело. Это была плоть, возведенная в абсолют. Массивная, мощная, дышащая жаром и жизнью. Грудь, тяжелая и щедрая, мягко колыхалась при каждом ее движении. Живот, испещренный серебристыми знаками прожитых лет, был не признаком увядания, а скорее картой былых битв и побед. Бедра, широкие и основательные, казались незыблемыми, как скалы. Она стояла,
Измена.